Артур Мэйчен – Дом душ. Великий бог Пан (страница 8)

Он едва притронулся к холодной баранине, украшавшей чайный стол, и признался, что чувствует себя довольно «измотанным» погодой и дневной работой.

– У меня тоже был тяжелый день, – сказала Мэри. – Элис весь день была какая-то странная и доставляла хлопоты, и мне пришлось с ней серьезно поговорить. Знаешь, мне кажется, эти ее воскресные отлучки довольно дурно влияют на девушку. Но что поделаешь?

– У нее есть молодой человек?

– Конечно: помощник бакалейщика с Голдхок-роуд – из магазина Уилкина, знаешь. Я пробовала у них покупать, когда мы сюда переехали, но они меня не очень устроили.

– Что они делают весь вечер? У них ведь отпуск с пяти до десяти, да?

– Да, с пяти, а иногда с полшестого, когда вода никак не закипит. Ну, я думаю, они обычно гуляют. Пару раз он водил ее в Сити-Темпл, а в позапрошлое воскресенье они гуляли по Оксфорд-стрит, а потом сидели в парке. Но, кажется, в прошлое воскресенье они ходили на чай к его матери в Патни. Хотела бы я сказать этой старухе все, что о ней думаю.

– Почему? Что случилось? Она была груба с девушкой?

– Нет, в том-то и дело. До этого она несколько раз вела себя очень неприятно. Когда молодой человек впервые привел Элис к ней – это было в марте, – девушка ушла в слезах, она сама мне рассказала. И сказала, что больше никогда не хочет видеть старую миссис Марри. А я сказала Элис, что, если она не преувеличивает, я едва ли могу винить ее за такие чувства.

– Почему? Из-за чего она плакала?

– Ну, похоже, эта старая леди – она живет в совсем крошечном коттедже на какой-то задней улочке в Патни – была такой важной, что почти не разговаривала. Она одолжила у кого-то из соседей маленькую девочку и умудрилась нарядить ее под служанку, и Элис сказала, что не может быть ничего глупее, чем видеть, как эта кроха открывает дверь в черном платье, белом чепце и фартуке, едва справляясь с ручкой, как сказала Элис. Джордж (так зовут молодого человека) говорил Элис, что домик у них крошечный, но кухня, мол, уютная, хоть и очень простая и старомодная. Но вместо того, чтобы пойти прямо на кухню и сесть у большого огня на старой скамье, которую они привезли из деревни, этот ребенок спросил их имена (ты когда-нибудь слышал такую чушь?) и провел их в маленькую тесную гостиную, где старая миссис Марри сидела «как герцогиня» у камина, заложенного цветной бумагой, а в комнате было холодно как в леднике. И она была так величественна, что едва удостоила Элис разговором.

– Должно быть, это было очень неприятно.

– О, бедняжке пришлось ужасно. Она начала со слов: «Очень рада познакомиться, мисс Дилл. Я знаю так мало людей в услужении». Элис подражает ее жеманной манере говорить, но я так не могу. А потом она принялась рассуждать о своей семье, о том, как они пятьсот лет обрабатывали собственную землю – такая чушь! Джордж все рассказал Элис: у них был старый коттедж с хорошим участком сада и двумя полями где-то в Эссексе, а эта старуха говорила так, словно они были мелкими помещиками, и хвасталась, что ректор, доктор Кто-то-там, так часто их навещал, и сквайр Кто-то-еще всегда заглядывал к ним, как будто они навещали их не из доброты. Элис сказала мне, что едва сдерживалась, чтобы не рассмеяться миссис Марри в лицо, ведь ее молодой человек все ей рассказал об этом месте, и о том, каким маленьким оно было, и как сквайр любезно согласился купить его, когда старый Марри умер, а Джордж был маленьким мальчиком, и его мать не могла вести хозяйство. Однако эта глупая старуха «сгущала краски», как ты говоришь, и молодому человеку становилось все более и более неловко, особенно когда она заговорила о браках в своем кругу и о том, какими несчастными, по ее сведениям, бывали молодые люди, женившиеся на девушках ниже себя по положению, при этом бросая весьма многозначительные взгляды на Элис. А потом произошла такая забавная вещь: Элис заметила, что Джордж оглядывается с каким-то озадаченным видом, словно не мог чего-то понять, и наконец он не выдержал и спросил у матери, не скупила ли она украшения у соседей, потому что он помнит две зеленые вазы из граненого стекла на каминной полке у миссис Эллис и восковые цветы у мисс Тёрви. Он собирался продолжать, но мать сердито на него посмотрела и опрокинула несколько книг, которые ему пришлось поднимать. Но Элис прекрасно поняла, что она одолжила вещи у соседей, так же как одолжила маленькую девочку, чтобы выглядеть более важной. А потом у них был чай – водичка, как называет его Элис, – и очень тонкий хлеб с маслом, и дрянная иностранная выпечка из швейцарской кондитерской на Хай-стрит – сплошная кислая пена и прогорклый жир, как заявляет Элис. А потом миссис Марри снова начала хвастаться своей семьей, и унижать Элис, и говорить с ней намеками, пока девушка не ушла совершенно взбешенная и очень несчастная. Я не удивляюсь, а ты?

– Звучит не очень-то приятно, конечно, – сказал Дарнелл, мечтательно глядя на жену. Он не очень внимательно следил за содержанием ее рассказа, но любил слушать голос, который был для него заклинанием, звуки, вызывавшие перед ним видение волшебного мира.

– И мать молодого человека всегда была такой? – спросил он после долгой паузы, желая, чтобы музыка продолжалась.

– Всегда, до недавнего времени, до прошлого воскресенья, собственно. Конечно, Элис сразу же поговорила с Джорджем Марри и сказала, как разумная девушка, что, по ее мнению, для женатой пары никогда не бывает хорошо жить с матерью мужа, «особенно, – продолжала она, – поскольку я вижу, что ваша мать не очень-то меня полюбила». Он сказал ей в обычном стиле, что это просто такая манера у его матери, что на самом деле она ничего не имеет в виду, и так далее; но Элис долго держалась в стороне и, кажется, намекала, что может дойти до того, что придется выбирать между ней и его матерью. Так дела и шли всю весну и лето, а потом, как раз перед августовскими каникулами, Джордж снова заговорил с Элис об этом и сказал ей, как его огорчает мысль о любой неприятности, и как он хочет, чтобы его мать и она поладили друг с другом, и что она просто немного старомодна и со странностями, и очень мило говорила о ней с ним, когда никого не было рядом. В общем, в итоге Элис сказала, что может поехать с ними в понедельник, когда они договорились поехать в Хэмптон-Корт – девушка все время говорила о Хэмптон-Корте и хотела его увидеть. Ты помнишь, какой прекрасный был день, да?

– Дай-ка подумать, – мечтательно сказал Дарнелл. – О да, конечно – я весь день просидел под тутовым деревом, и мы там ели: настоящий пикник. Гусеницы досаждали, но день мне очень понравился. – Его слух был очарован, пленен этой серьезной, неземной мелодией, подобной старинной песне, или, скорее, песне первозданного мира, в котором всякая речь была дискантом, а все слова – священными знаками силы, говорящими не с разумом, а с душой. Он откинулся в кресле и сказал:

– Ну, что с ними случилось?

– Дорогой, ты поверишь, но эта невыносимая старуха вела себя хуже, чем когда-либо. Они встретились, как и договорились, у Кью-Бридж и с большим трудом заняли места в одном из этих шарабанов, и Элис думала, что ей будет очень весело. Ничего подобного. Едва они успели сказать «Доброе утро», как старая миссис Марри начала говорить о садах Кью, и как там, должно быть, красиво, и насколько это удобнее, чем Хэмптон, и никаких расходов; всего-то и делов – перейти через мост. Потом, пока они ждали шарабан, она продолжала говорить, что всегда слышала, будто в Хэмптоне нечего смотреть, кроме кучи грязных, старых картин, и некоторые из них не подобает смотреть ни одной приличной женщине, не говоря уже о девушке, и она удивляется, почему королева позволяет показывать такие вещи, вбивая всякие мысли в головы девушкам, которые и так достаточно легкомысленны; и, говоря это, она так злобно посмотрела на Элис – ужасная старуха, – что, как она мне потом сказала, Элис бы дала ей пощечину, если бы та не была пожилой женщиной и матерью Джорджа. Потом она снова заговорила о Кью, говоря, какие там чудесные оранжереи, с пальмами и всякими удивительными вещами, и лилией величиной с гостиный стол, и вид на реку. Джордж был очень хорош, сказала мне Элис. Сначала он был совершенно ошеломлен, так как старуха клятвенно обещала быть как можно милее; но потом он сказал, мягко, но твердо: «Ну, мама, мы съездим в Кью в другой раз, так как Элис сегодня очень хочет в Хэмптон, да и я сам хочу его посмотреть!» Все, что сделала миссис Марри, – это фыркнула и посмотрела на девушку с кислым видом, и как раз в этот момент подъехал шарабан, и им пришлось бороться за свои места. Всю дорогу до Хэмптон-Корта миссис Марри что-то невнятно ворчала себе под нос. Элис не могла толком разобрать, что она говорит, но время от времени ей казалось, что она слышит обрывки фраз, вроде: «Жаль стареть, когда сыновья наглеют»; и «Почитай отца твоего и мать твою»; и «На полку тебя, – сказала хозяйка старому башмаку, а злой сын – своей матери»; и «Я тебя молоком поила, а ты меня за порог». Элис подумала, что это, должно быть, пословицы (кроме Заповеди, конечно), так как Джордж всегда говорил, какая у него старомодная мать; но она говорит, что их было так много, и все они были направлены на нее и Джорджа, что теперь она думает, что миссис Марри, должно быть, придумывала их по дороге. Она говорит, что это было бы очень на нее похоже, быть старомодной, и злой тоже, и болтливой, как мясник в субботу вечером. Ну, наконец они добрались до Хэмптона, и Элис подумала, что, может быть, это место ей понравится, и они смогут немного повеселиться. Но та только и делала, что ворчала, причем громко, так что люди на них оглядывались, и одна женщина сказала, так, чтобы они слышали: «Ну что ж, и они когда-нибудь состарятся», что очень разозлило Элис, потому что, как она сказала, они ничего такого не делали. Когда ей показали каштановую аллею в Буши-парке, она сказала, что она такая длинная и прямая, что ей становится скучно на нее смотреть, и она подумала, что олени (ты же знаешь, какие они милые на самом деле) выглядят худыми и несчастными, как будто им бы не помешала хорошая порция свиного пойла с большим количеством муки. Она сказала, что знает, что они несчастны, по выражению их глаз, которые, казалось, говорили ей, что их смотрители их бьют. То же самое было со всем; она сказала, что помнит огороды в Хаммерсмите и Ганнерсбери, где было больше цветов, и когда ее привели к месту, где вода, под деревьями, она взорвалась, что это довольно жестоко – заставлять ее тащиться до изнеможения, чтобы показать ей обычный канал, на котором нет даже баржи, чтобы хоть немного его оживить. Она так вела себя весь день, и Элис сказала мне, что была только рада вернуться домой и избавиться от нее. Разве это не ужасно для девушки?