Артур Крупенин – Каникула (страница 23)

– Что будешь делать? – участливо спросил Маноло.

– Знаешь, есть у меня одна идея.

– Какая же?

– Надоело молча сносить весь этот цирк. Сейчас же напишу ответ.

– И чего ты этим добьешься?

– Может, и ничего, зато подниму волну. Кто-то же должен.

– И что ты собираешься им написать?

– А вот что. Ты помнишь то их последнее идиотское распоряжение по поводу отгулов?

– Это о том, что в связи с массовыми сокращениями штатов нам придется дежурить в два раза чаще и что из-за нехватки средств сверхурочные теперь будут оплачиваться не деньгами, а отгулами?

– Ага. Я вот тут подумал. Если начальство считает отгулы эквивалентом евро, почему не предложить ему взимать с меня налоги в той же валюте. Пусть вместо денег списывают накопившиеся выходные – их у меня навалом.

Маноло расхохотался:

– Пако, ты гений! А давай я то же самое отвечу?

– Валяй! – ответил Рохас и через силу попробовал улыбнуться.

Вспоминая по пути домой о разговоре с сурдопереводчиком, Лучко ощущал себя совершенно сбитым с толку. Выходит, парни, что завалили Гонсалеса, были глухонемыми и приехали издалека. Ничего себе завязочка! А еще эти топонимы-шмопонимы. Час от часу не легче. Что я скажу начальнику?

Наперекор августовской жаре капитан поежился, словно от холода. Неотвратимость завтрашнего доклада Деду так отравляла существование, что не спасали даже мысли о том, что дома капитана ждет присланная тещей трехлитровая банка айвового варенья.

Отношения с тещей у Лучко как-то с самого начала не сложились, но всякий раз, отведав ложку-другую этого нектара – густого, как желе, и переливами цвета смахивающего на жидкий янтарь, – капитан чувствовал, как в его суровом сердце зарождалось светлое, почти что сыновнее чувство.

Шагая по погружающимся в сумерки улочкам, мгновенно опустевшим с отъездом туристических автобусов, Командор смотрел, как тут и там поочередно зажигаются окна и фонари – словно глаза невидимых миру чудовищ.

Несмотря на то что кратчайший путь к тому месту, где его ожидала машина с шофером, вел направо, Командор специально свернул налево в переулок под названием Callejón del Infierno[19], где согласно городской легенде когда-то видели самого Сатану. Командор много-много раз проходил по этому месту – раньше со страхом, а последнее время скорее с любопытством. Ведь теперь ему уже нечего бояться.

До начала конвента еще оставалось немного времени и, пройдясь туда-сюда по переулку, Командор снова свернул не к пункту назначения, а немного в сторону. Ему захотелось еще раз вслушаться в эхо, которое высекают каблуки редких прохожих, семенящих по каменной лестнице, спускающейся в Callejón del Diablo[20] – узкий проход, соединяющий между собой две мрачного вида улицы.

По убеждению Командора, обилие инфернальных наименований имело под собой историческую почву – было время, когда инквизиция на удивление мягко обходилась с расплодившимися в городе еретиками. В дальнейшем это упущение, конечно, исправили, но хватились слишком поздно, и всякая нечисть уже успела порядком размножиться.

Да что там Толедо! Кажется, вся страна успела тогда пропитаться нечистым духом, и последствия былых инквизиторских ошибок аукаются до сих пор – взять хотя бы гражданскую войну, когда Антихрист чуть было не отпраздновал победу. Впрочем, что можно взять с единственной в мире нации, воздвигшей в центре своей столицы памятник Люциферу? И пускай его стыдливо величают «Памятником падшему ангелу», смысла это не меняет.

Уже сидя в машине и вспомнив о том, что Люцифер был низвергнут с небес за то, что возжелал власти, равной Богу, Командор почувствовал, как по его спине поползли мурашки.

Менее чем через час, стоя в парадном облачении под восторженными взглядами десятков широко распахнутых глаз, Командор вспомнил о том, как когда-то сам был посвящен в орден и первые дни как заклинание нараспев повторял рыцарский девиз Operor vestri officium adveho quis may[21], автором которого, говорят, был сам царь Соломон. Вспомнил он и о том, как точно так же смотрел в рот своему тогдашнему Командору. И был готов совершить все, что тот ему прикажет. М-да, много воды утекло с тех пор. Теперь он сам отдает указания и вершит судьбы всего командорства. Пока лишь одного командорства, а там посмотрим.

Еще раз оглядев преисполненных рвения братьев, Командор принялся размышлять о том, что толпа, как и положено стаду, всегда послушно идет вслед за вожаком, вслед за личностью. Например, такой как Христос. Да и Магомет, попортивший столько крови христианам, несомненно, был личностью. И Будда с Моисеем тоже. А все остальные – лишь бездумные агнцы, что покорно бредут в направлении, указанном погонщиком. И только Личность, невзирая на грозящие опасности и возможные кары, способна повести за собой целый народ. А если такая Личность не объявится, народ, как водится, останется безмолвствовать в стороне. Недаром же в «Песне о Роланде» сказано, что, когда после гибели славнейшего из французских рыцарей король сзывает подданных под свои знамена, никто не откликается – «ни звука королю в ответ».

Впрочем, если хотя бы половина того, о чем твердил Дуарте, – правда, придет время, и под знамена ордена возжелает встать каждый.

Поздно вечером забежал Луис.

– Ну как там Фенья, – первым делом поинтересовался Глеб.

– Не знаю, видимо, хворает после вчерашнего.

Упоминание о даме, сопровождавшей Луиса, кажется, не вызвало у Вероники особой радости, что не укрылось и от глаз Ригаля. Он постарался растормошить ее смешным рассказом о каком-то грандиозном tapeo, участником которого ему когда-то довелось стать. Без особого труда добившись своей цели, Ригаль шепнул что-то Веронике на ухо. Прощаясь, Луис пригласил их обоих приехать посмотреть на пещеру, в которой фонд начал вести раскопки.

– О, это было бы крайне интересно. Ведь речь идет о той самой пещере, не так ли? – уточнил Глеб.

Луис кивнул и, прежде чем исчезнуть за дверью, добавил:

– Если захотите прийти, то лучше всего сделать это в ближайшие дни, ведь потом начнется период отпусков и меня может не оказаться на месте.

Инспектор Рохас вернулся домой после полуночи – работы из-за нехватки людей было невпроворот.

Жена не спала и как всегда ждала его с ужином. На столе уже стоял бокал вина и миска с салатом. Следом появилась тарелка с бифштексом. Сама Делия так поздно никогда не ела, но всегда садилась рядом, чтобы обсудить события дня.

– Что нового?

– Вот, смотри.

Он выложил на стол конверт с извещением.

Прочитав письмо, Делия подняла на мужа печальные глаза, а потом перевела взгляд на свой округлившийся живот.

– Думаешь, мы его потянем?

– Конечно, дорогая. Даже не сомневайся. Возникнут трудности – ограблю банк, – мрачно пошутил Рохас.

Делия посмотрела на него с деланым ужасом:

– Но ты же полицейский!

– Вот именно. Не стану же я ловить сам себя?

Рассмеявшись, Делия пошла к холодильнику за десертом. Посмотрев на ее неуклюжую походку, Рохас подумал, что утверждение о том, что беременность красит женщину, является сильным преувеличением. Кажется, Господь в интересах безопасности будущего потомства сделал все возможное, чтобы на несколько месяцев лишить женщину всякой привлекательности и отвадить от ее лона алчущих ласки мужчин. И, надо сказать, эта стратегия блестяще работает. Такое пузо отвратит любого, даже родного мужа.

Первый брак инспектора не дал детей. Женившись вторично, Рохас безумно хотел ребенка, но он не меньше хотел и того, чтобы его обожаемая Делия не утратила при этом своих женских прелестей, так вскруживших ему голову в свое время.

Еще раз взглянув на Делию и ее некогда шикарную фигуру, которую беременность сделала карикатурной, Рохас допил последний глоток вина в бокале и загадал про себя желание о том, чтобы после родов все встало на свои места.

Глава 17

Паладин Господа

Несмотря на растворенные настежь окна, в комнате было совершенно нечем дышать. Ансельмо Бальбоа зажег лампу, надел очки и принялся читать, время от времени обмахиваясь свежим выпуском «Ла-Гасеты». Однако уже через пятнадцать минут оплавленные жарой мозги наотрез отказались воспринимать рассуждения Блаженного Августина.

Отложив книгу, священник включил радио. Комнату заполнили звуки джаза. По окончании композиции ведущий принялся расспрашивать музыкантов в студии о том, как и почему каждый из них, изначально будучи мультиинструменталистом, в итоге выбрал тот инструмент, на котором теперь играет в коллективе.

Любопытно, что почти все объяснили свой выбор вынужденной необходимостью: «группе позарез был нужен басист», «кому-то же нужно играть на флейте», «мы подумали, что без кларнета звучит не так богато, вот мне и пришлось».

Услышанное навело Бальбоа на размышления. Он вспомнил о том, как когда-то выбирал свой собственный жизненный путь. А точнее, о том, как путь выбрал его. Об этом выборе Бальбоа никогда не жалел, хотя по своей натуре и был типичный homo dubitans – человек сомневающийся. Он всю жизнь ставил под сомнение все и вся, кроме Бога, – правильно ли он поступил, те ли слова сказал.

Более того, священник был совершенно уверен, что кроме семи смертных грехов существует и восьмой, ничуть не менее ужасный – самоуверенность. Самые большие несчастия, постигшие людской род, всякий раз случались после того, как какой-нибудь всеми уважаемый человек с важным видом изрекал: «Слушайте меня, я знаю, что нужно делать». Именно так были развязаны все без исключения войны, стерты с лица земли города и целые цивилизации, забыты славнейшие из героев, потеряны величайшие из созданных людьми ценностей.