Артур Хадди – Веридиан (страница 3)

Четыре кареты. Четыре короля. Пятый ждал их внутри.

Огромный холл особняка Хартвеллов подавлял своими чудовищными масштабами, заставляя любого вошедшего чувствовать себя ничтожеством. Потолки уходили в головокружительную, темную высь, теряясь во мраке перекрещенных деревянных балок, вырезанных из редкого мореного дуба. На стенах висели многовековые гобелены, изображающие кровавые сцены охоты, где гончие собаки всегда побеждали, а олени всегда истекали кровью. Это был настоящий дом хищников.

Хозяин, Реджинальд Хартвелл, стоял в самом центре зала. На нем был безукоризненный, сшитый по фигуре смокинг, сидевший на нем как вторая кожа. В отличие от грубого Блэкмора, Хартвелл выглядел так, будто прямо родился в этой дорогой одежде. В правой руке, пальцы которой украшали тяжелые, старинные золотые перстни, он держал хрустальный бокал, ювелирная огранка которого преломляла свет, бросая на дубовые стены теплые, янтарные блики.

Он не сделал ни единого шага навстречу прибывшим гостям. В его собственном доме, на его личной территории, законы гравитации подчинялись только ему — остальные должны были неизбежно притягиваться к центру.

— Виски тысяча восемьсот семидесятого года, — произнес Реджинальд вместо дежурного приветствия. Его голос был мягким, обволакивающим, но с едва уловимой, звенящей металлической ноткой, как звук взводимого револьверного курка в тишине. Он посмотрел на маслянистую, янтарную жидкость на дне бокала, словно именно там скрывался ответ на все вопросы вселенной. — Мой отец, Сайлас, лично купил эту бочку в горах Шотландии, когда наш Веридиан еще был, по сути, грязной, провонявшей рыбой деревней с амбициями. Тридцать два года в дубе, джентльмены. Это время, которое можно буквально попробовать на вкус.

Это высокомерное заявление было важнее любого формального «добрый вечер». Хартвелл не просто хвастался алкоголем, он напоминал им о корнях. О том, что пока они только начинали строить свои империи из шелка, угля и стальных рельсов, его семья уже полноправно владела землей, на которой эти самые империи стояли. Хартвеллы были самыми старыми деньгами этого города. Они безраздельно владели землей, недвижимостью, огромными скотобойнями и зловонными кожевенными фабриками. Они в буквальном смысле питались плотью этого города.

Крофт, Вейн, Блэкмор и Дрейк молча образовали полукруг. Никаких дружеских объятий. Никаких похлопываний по плечу. Дистанция между ними была математически выверена годами взаимного, параноидального недоверия и абсолютной, жизненной необходимости друг в друге.

Только убедившись, что все заняли свои места, Хартвелл сделал властный жест левой рукой, приглашая их обратить внимание на глубокую тень у массивной мраморной колонны.

Из полумрака неслышно шагнул человек. Высокий, неестественно, болезненно худой, словно вытянутый на инквизиторской дыбе. На нем был строгий, иссиня-черный фрак, сидевший настолько плотно и безупречно, что казался скорее траурным одеянием, чем светским костюмом. Его лицо было пугающе бледным, с острыми, хищными птичьими чертами, а глаза — темными, глубоко посаженными, ничего не отражающими колодцами, в которых невозможно было прочитать ни единой эмоции. В длинных, изящных паучьих пальцах левой руки он крепко держал блокнот в тисненом кожаном переплете, в правой — остро заточенный карандаш.

— Джентльмены, — начал Реджинальд, и на его губах заиграла легкая, почти снисходительная улыбка человека, знающего больше остальных. — Позвольте представить. Мистер Элджернон Пайк.

Имя повисло в воздухе, как звук натянутой струны. Никто из четверых могущественных гостей не изменился в лице, ни один мускул не дрогнул, но температура в огромной комнате, казалось, мгновенно упала на пару градусов.

— Бессменный ведущий амфитеатра «Зеркала», — продолжил Хартвелл, с удовольствием смакуя каждое произнесенное слово. — Лучший, самый узнаваемый голос нашего города. Мистер Пайк любезно согласился помочь нам... организовать наше маленькое, совместное шоу. Сделать так, чтобы город остался в полном, безоговорочном восторге.

Пайк учтиво, с достоинством поклонился. Движение было плавным, отработанным, театральным, но в нем не было ни капли лакейского подобострастия. Лицо его оставалось открытым, а улыбка — безупречно профессиональной, отработанной перед зеркалом многие тысячи раз.

— Для меня величайшая честь служить Веридиану, джентльмены, — произнес Пайк.

Его голос... Это было нечто феноменальное, не поддающееся логическому объяснению. Мягкий, обволакивающий баритон, проникающий прямо под кожу, резонирующий где-то глубоко в грудной клетке слушателя. Голос, которому хотелось безоговорочно верить. Голос, который мог объявить о начале кровавой войны так, что люди с радостью, с песней на устах пошли бы на убой.

Вейн нервно поправил свои серые перчатки. Крофт подозрительно сузил глаза, профессионально оценивая идеальный покрой фрака Пайка. Блэкмор громко, презрительно хмыкнул — он органически не доверял людям, которые зарабатывают на жизнь болтовней со сцены, а не кровавыми мозолями. Дрейк остался ледяным и бесстрастным.

— Прошу за мной, — сказал Хартвелл, прерывая затянувшуюся паузу и поворачиваясь к тяжелым двустворчатым дверям в глубине холла.

Они молча прошли просторную анфиладу комнат и вступили в Зал Прогресса.

Если входной холл был декларацией их несметного богатства, то этот зал был истинным храмом их безграничной власти. Это было идеально круглое, спроектированное лучшими архитекторами помещение. Никаких острых углов, никаких слепых зон, где могли бы прятаться шпионы или убийцы. Панорамный потолок в форме правильного купола был подлинным шедевром итальянских мастеров. Но вместо привычных фресок с классическими библейскими сюжетами, купол украшала грандиозная, пугающая позолоченная мозаика.

Миллионы кусочков смальты тысячами граней отражали электрический свет, формируя изображение гигантского механизма. В центре композиции, намертво сплетенные вместе, словно стальные шестеренки гигантских часов, были выложены пять символов.

Ворон. Острый, безжалостный клюв, широко расправленные черные крылья, контролирующий высоту. Хартвелл. Змея. Свернувшаяся тугими кольцами, готовая к смертоносному броску. Крофт. Скорпион. Занесший ядовитое жало, непререкаемый повелитель песков. Вейн. Крот. Слепой, неумолимый, разрывающий недра земли. Блэкмор. Осьминог. Чьи длинные щупальца расходились к самым краям купола, крепко обхватывая весь мир. Дрейк.

Они были не просто красивыми геральдическими символами. Они были важнейшими шестеренками одного единого механизма, вращающего этот город. Вытащи одну — и часы с грохотом остановятся. Веридиан немедленно рухнет в пучину хаоса.

Пятеро магнатов подошли к круглому столу из красного дерева, стоявшему точно по геометрическому центру, прямо под острием золотого купола.

Элджернон Пайк не последовал за ними к столу. Он бесшумно, как тень, отошел к стене и замер в полумраке одной из колонн. Он не вмешивался. Он не имел права голоса в этом святилище. Он был здесь лишь для того, чтобы фиксировать приказы и безупречно их исполнять.

Реджинальд Хартвелл подошёл к массивному столу из тёмного ореха, полированная поверхность которого, как зеркало, отражала золотой свет электрических ламп. На нём стоял тяжелый хрустальный декантер и пять таких же тяжёлых бокалов. Хозяин дома лично, без помощи прислуги, взялся за хрустальную пробку. В этом редком жесте было уважение, но и чёткое обозначение ролей: он наливает, они принимают.

Янтарная жидкость полилась в стекло. Звук был густым, маслянистым. Резкий запах выдержанного торфа, дубовой коры и старого дыма мгновенно вытеснил из комнаты аромат дорогих сигар и парфюма гостей.

— Джентльмены, — начал Реджинальд, передавая бокалы по кругу. — Мы здесь не для того, чтобы затевать старые споры. Мы здесь не для того, чтобы снова делить сферы влияния, пересматривать таможенные тарифы или вспоминать старые, детские обиды. Мы здесь для того, чтобы укрепить то, что построили.

Он поднял свой бокал. В его темных глазах отражались золотые блики мозаичного купола.

Никто из четверых гостей не поспешил чокнуться. Они ждали сути. В Веридиане никто не наливал виски тридцатилетней выдержки просто ради пустого тоста за здоровье.

Арчибальд Крофт первым нарушил напряженную тишину. Он сделал крошечный, осторожный глоток, покатал обжигающий виски на языке, словно оценивая, не отравлен ли он хозяином, и опустил бокал. Бриллиантовая змея на его манжете сверкнула в полумраке.

— Амфитеатр «Зеркала» стремительно теряет свой блеск, Реджинальд, — произнёс Крофт. Его голос был таким же гладким, как шёлк, который миллионами ярдов производили его фабрики, но слова кололи, как раскаленные иглы. — Вы же сами прекрасно это видите. Отчёты о продаже билетов падают, выручка от театральных лотерей смехотворна… Толпа на трибунах требует нового. Им до зевоты надоели однотипные выступления, заезженные фокусы и предсказуемая театральщина. Они пресытились однообразием. И от этой скуки они становятся… беспокойными.

Слово «беспокойными» тяжелым камнем повисло в воздухе. Для людей, владеющих городом, это короткое слово означало масштабные забастовки, разбитые вдребезги витрины банков, сожжённые дотла склады и, в конечном итоге, полномасштабную революцию. Амфитеатр «Зеркала» был их главным, надежным громоотводом. Хлеб и зрелища, грамотно упакованные в слепящий электрический свет и масштабные иллюзии. Пока низы, открыв рты, с азартом спускали последние гроши на грандиозные, сверкающие постановки, верхи в кабинетах спокойно считали прибыль. Но если монотонное зрелище приедалось и дешевые чудеса переставали работать, толпа просыпалась от транса. И тогда она всегда начинала смотреть по сторонам. И вверх.