Артур Хадди – Веридиан (страница 10)

Толпа разъяренных горожан — больше тысячи человек — бушевала на площади. Они взламывали тяжелые дубовые двери ломами, вытаскивали на улицу массивные столы клерков, кипы бухгалтерских книг, пачки тех самых злополучных векселей и с животным остервенением швыряли всё это в огонь.

Полиция Веридиана, прибывшая на место с катастрофическим опозданием, даже не пыталась вмешаться. Несколько десятков констеблей жались к противоположной стороне площади, трусливо выставив перед собой щиты. Инспектор Брэдли стоял бледный, как мел, понимая, что любой приказ о силовом разгоне этой слепой, первобытной стихии приведет к массовой бойне, в которой полицейских просто растопчут и бросят в этот же костер.

— Сэр Артур! — Брэдли, заметив детектива в тени арки, подбежал к нему, тяжело и нервно дыша. — Это абсолютное безумие! Настоящий бунт! Джулиан Вейн обрывает телеграф, он требует, чтобы мы немедленно открыли огонь на поражение по зачинщикам!

— Если вы сделаете хоть один выстрел, Брэдли, завтра утром весь Ист-Энд придет и сожжет полицейские участки вместе с вами внутри, — холодно ответил Артур, не отрывая взгляда от ревущего пламени. Свет огня агрессивно плясал в его глазах, подчеркивая глубокие морщины. — Дайте им выпустить пар. Они жгут бумагу и мебель, а не живых людей. Банк пуст, там нет ни золотого запаса, ни ночных клерков.

— Но колоссальный ущерб! Это же миллионы фунтов! Архивные записи! — простонал инспектор, в отчаянии хватаясь за голову.

— Ущерб был нанесен тогда, когда Вейны решили, что могут безнаказанно плюнуть в лицо этому городу, — процедил детектив.

Он смотрел на то, как огонь безжалостно пожирает империю Вейнов, и его аналитический мозг лихорадочно, как холодный механизм, искал логику в этом хаосе. Всё это было слишком театрально. Слишком... срежиссировано.

Джулиан Вейн был кем угодно — тираном, скупердяем, безжалостным монополистом, — но он не был кретином. Зачем самому влиятельному банкиру Веридиана устраивать дешевый цирк с откровенно фальшивыми векселями, краска на которых стирается пальцем? Выдать их пяти тысячам рабочих в пятницу вечером — это политическое самоубийство. Это всё равно, что самому облить свой банк керосином и раздать толпе спички.

Нет. Вейн не планировал этот бунт. Кто-то другой вбросил эти фальшивки. Кто-то виртуозно, как гениальный кукловод, подставил банкира, довел толпу до точки кипения фальшивой надеждой и услужливо открыл перед ней нужную дверь для гнева.

Фредерик Крофт гибнет на первой неделе. Банк Вейнов сгорает дотла на второй.

Артур резко отвернулся от площади. Жар от пылающего здания становился физически невыносимым. — Где сейчас наследник? «Томас Вейн?» —жестко спросил он Брэдли, схватив инспектора за лацкан форменного пальто.

Инспектор нервно сглотнул, испуганный внезапным напором детектива. — В своем частном особняке на холме Короны. Мы отправили туда усиленный наряд констеблей для личной охраны еще час назад. Бунтовщики туда не доберутся, весь холм наглухо оцеплен полицией.

— Бунтовщики — нет, — тихо, себе под нос прошептал Артур. Холодок пробежал по его спине.

Детектив круто развернулся и быстрым, срывающимся на бег шагом направился к своему кебу, оставленному за два квартала от площади. Ему не давала покоя страшная мысль о том, что грандиозный огонь на площади — это всего лишь яркая, ослепительная ширма для зрителей. Пока все смотрят на полыхающий костер, фокусник делает свой главный, смертельный трюк в абсолютной тишине.

Суббота, 15 февраля. 03:00. Особняк Вейнов.

Особняк Джулиана Вейна был похож на огромный, высеченный из холодного белого мрамора мавзолей. Высокие глухие стены, тяжелые кованые ворота, идеальная, пугающая геометрическая симметрия во всем. Здесь не было места случайностям, уюту или человеческому теплу — только ледяной расчет.

Но сегодня ночью расчет дал фатальный сбой.

Когда кеб Артура Ходжеза с визгом тормозов остановился у парадных ворот, детектив сразу, по одному только виду мечущихся теней, понял, что опоздал. Возле широкой мраморной лестницы, ведущей к главному входу, хаотично суетились констебли с включенными газовыми фонарями. Их желтые лучи нервно, рвано скользили по брусчатке внутреннего двора.

Артур выскочил из экипажа прямо на ходу. Он грубо растолкал полицейских, не обращая ни малейшего внимания на их протесты, и прорвался в самый центр оцепления.

На холодных, идеально вымытых камнях парадного двора лежал Томас Вейн.

Молодой наследник банковской империи, единственный, долгожданный сын могущественного Джулиана Вейна. При жизни Томас был невысоким, щуплым юношей с вечно испуганными, бледными глазами и дрожащими руками. Он панически, до заикания боялся своего властного отца, боялся цифр, боялся ответственности за империю. Он был слаб, и все стервятники в Веридиане прекрасно это знали.

Сейчас он лежал в неестественно изломанной позе, раскинув руки в стороны, словно сломанная тряпичная кукла. Его немыслимо дорогой шелковый домашний халат был насквозь пропитан темной кровью. Шея была неестественно, под жутким углом вывернута.

Артур медленно поднял тяжелый взгляд. Высоко над ними, на третьем этаже особняка, были настежь распахнуты двустворчатые стеклянные двери балкона, выходящего прямо из личных покоев Томаса. Ледяной ветер трепал тяжелые, темные бархатные портьеры, выдувая их на улицу, как траурные флаги.

— Выпрыгнул, сэр Артур, — раздался за спиной тихий, подавленный голос инспектора Брэдли, который примчался следом в другой пролетке. — Начальник личной охраны клянется Богом, что в особняк никто чужой не проникал. Дверь в спальню мистера Томаса была заперта изнутри на массивный стальной засов. Нам пришлось выламывать ее пожарными топорами, чтобы войти. Он был там абсолютно один.

Артур не ответил. Он тяжело опустился на колени рядом с телом.

Смерть от падения с тридцати футов оставляет страшные, уродливые следы на человеческом теле, но Артур смотрел не на переломы костей. Он смотрел на бледное лицо Томаса. И по его венам разлился могильный холод. Как и у Фредерика Крофта ровно неделю назад в порту, лицо банковского наследника было абсолютно спокойным. Почти умиротворенным. В его остекленевших, смотрящих в пустоту глазах не было животного ужаса неизбежного падения.

Он не кричал, когда летел вниз. Он умирал молча.

— Я хочу осмотреть его комнату. Немедленно, — жестко, не терпящим возражений тоном произнес Артур, поднимаясь с колен.

Они вошли в особняк. Внутри царила абсолютная, истеричная паника. Дорогая прислуга в ливреях в ужасе жалась по темным углам. Джулиан Вейн, бледный как гипсовая маска, заперся в своем дубовом кабинете на первом этаже, и оттуда доносился лишь жуткий звук методично бьющегося о стены хрусталя и глухой, нечеловеческий вой.

Спальня Томаса на третьем этаже представляла собой идеальный, педантичный, почти больничный порядок. Тяжелая дубовая дверь действительно была вырвана с петлями спасателями. Постель из французского шелка была аккуратно расстелена ко сну, но не смята — он в нее этой ночью так и не лег. На массивном письменном столе у окна ровно горела масляная лампа.

Артур подошел к столу. Идеальная, стерильная чистота. Никаких разбросанных в панике бумаг, никаких перевернутых чернильниц, ни капли пролитого бренди. Ни малейших следов борьбы или метаний человека, решившегося на роковой шаг.

Прямо в центре стола, на зеленом сукне, освещенная теплым светом лампы, лежала записка.

Детектив аккуратно взял ее за самый уголок двумя пальцами в перчатке. Плотная, невероятно дорогая хлопковая бумага. На ней каллиграфическим, безупречно ровным, почти печатным почерком, дорогими черными чернилами была выведена всего одна короткая фраза.

«Я свободен».

Брэдли, заглядывая через широкое плечо Артура, тяжело, с явным облегчением вздохнул. — Ну вот и всё, Ходжез. Классический, хрестоматийный суицид на почве острого нервного срыва. Парень просто не выдержал публичного позора. Его банки сейчас горят на площади, его отец растоптан толпой, весь город знает, что Вейны выпустили фальшивки и спровоцировали бунт. Томас осознал масштаб катастрофы, заперся в комнате, написал эту предсмертную записку и шагнул с балкона. Дело кристально ясное. Можно закрывать.

Артур медленно повернулся к инспектору. Взгляд детектива был таким тяжелым, мрачным и пронзительным, что Брэдли инстинктивно сделал шаг назад, едва не споткнувшись о выломанную дверь.

— Ясное? — голос Артура звучал пугающе тихо, но в нем вибрировала плохо скрываемая, холодная ярость. — Вы действительно настолько слепы, Брэдли? Вы же знали этого парня. Томас Вейн был трусом. Клиническим, жалким, безвольным трусом, который боялся собственной тени и гнева отца больше смерти. Такие люди не прыгают с балконов в холодную ночь. Они пакуют кожаные чемоданы, берут саквояж с фамильными бриллиантами и первым же ночным поездом бегут в Париж, Вену или за океан, чтобы спрятаться. Самоубийство требует определенного рода отчаянной смелости, которой у этого инфантильного мальчика никогда не было.

Артур снова посмотрел на записку в своих руках. Идеальный почерк. Ни единой дрогнувшей линии. Ни одной случайной кляксы. Ни следа слез на бумаге.

— Человек, собирающийся убить себя из-за паники и позора, не пишет предсмертные записки идеальным каллиграфическим почерком, инспектор, — процедил Артур, аккуратно убирая плотную бумагу во внутренний карман пальто, подальше от чужих глаз. — Руки в таком пограничном состоянии ходуном ходят. Бумага рвется от нажима пера. А это... это написано абсолютно твердой, спокойной, ледяной рукой. Это не извинение виноватого перед отцом. Это сухая констатация факта.