Артур Гедеон – В зеркале Фауста (страница 57)

А он смотрел, с каким вдохновением она работает, и восхищался ею. Но все чаще Мария менялась в лице, по нему словно пробегали короткие судороги, глаза отзывались болью, в них отражалось что-то плохое, то, что сейчас творилось в ее душе. Она будто заболевала прямо у него на глазах!

– Я не верю этому, не верю! – вдруг прошептала она.

Он поздно понял, о чем идет речь. Слишком поздно! Она шарахнулась назад от своего мольберта и вдруг перевела взгляд на него:

– Это не ты! – горячо и страстно прошептала она. – Не твои черты! Не твоя кожа! Не твой возраст! Это другой человек! – что есть силы закричала она, отступила, опрокинув стул за своей спиной. – Только глаза твои! Ты – старый и мерзкий! Ты убийца! Ты готов разрушить весь мир!

Вот когда он подскочил со своего стула и буквально зверем бросился на нее. Бросился так, словно собирался свернуть ей шею. Но вместо этого он схватил ее за виски, сжал ее голову тисками так, что она дернуться не могла, и стал настойчиво повторять:

– Это был сон, Мария! Это был кошмар! Тебе все приснилось! Старик приснился тебе! Его не было! Есть только я, Родион! Твой Родион! Никого не было, кроме меня! А теперь спи! спи! спи!

Ее глаза наполнились слезами и как будто ослепли, и она тотчас обмякла в его руках. Он подхватил ее и отнес на диван. Огляделся. Обошел мольберт и уставился на изображение. На свой портрет. Да! В нем проглядывали другие черты! Другой человек! Тот, которого он оставил далеко за спиной. И о котором не любил вспоминать. И никто бы и никогда не узнал о нем, если бы не Мария и ее пронзительный талант. Никто бы и никогда…

Он не знал, что делать с портретом. Уничтожить его? Но она может и вспомнить. Просто спрятать? Да, пожалуй. Просто спрятать. Он безжалостно облепил его газетной бумагой и вынес в коридор, а потом спустился и спрятал под лестницей. Вернулся, убрал этюдник с красками, на мольберт поставил один из портретов углем.

И стал ждать. Что же он натворил? Зачем ему понадобилось это? Он ехал спокойно на край света, заставив мир забыть о себе. У него все получилось. И вот он сам напомнил о себе миру. Через эту удивительную женщину, художницу. Которую выбрал, как добычу, выследил и напал на нее. Зачем?! Опять из жадности, корысти? Неутолимого желания владеть?

Оставить ее здесь, вот так, собраться и сбежать? Это был бы лучший вариант. Только прихватить портрет из-под лестницы и сжечь его где-нибудь за городом. Или дождаться, пока она очнется, и убедиться, что все в порядке?

Зимнее солнце садилось быстро, за окном уже смеркалось, когда Мария открыла глаза:

– Что со мной было? И кто здесь?

– Это я, Родион, – подходя, заботливо ответил он. – Ты рисовала мой портрет углем, потом сказала: «Кажется, я устала, как же я хочу спать». Легла и уснула как ребенок.

– Правда?

– Да, просто отключилась. – Он нежно поддел кончик ее носа указательным пальцем. – И засопела в две дырочки. Второго спального места на твоем расписном диване не было, так что мне пришлось заняться делом.

– Диван раскладывается, – рассеянно ответила она.

– Ну я же не знал. И потом, я не хотел тебя тревожить.

– Спасибо. А каким делом?

– Я решил сварить суп, пока ты спала.

– Со мной раньше такого не случалось.

– Ну, всегда что-то случается первый раз в жизни.

– Это верно.

– Так что, куриный суп – будешь?

Она улыбнулась:

– Я буду куриный суп. Только голова болит, почему?

– Да мало ли – атмосферное давление, например. Хочешь, я помогу тебе? Я проходил курсы по снятию мигрени. – Он подсел к ней на диван, заботливо взял ее голову в руки и стал большими пальцами массировать виски.

Мария даже закрыла глаза от удовольствия.

– Ну как, лучше?

– Ты знаешь, да.

Он продолжал, только сейчас захватил и надбровные дуги девушки.

– А сейчас?

– Еще лучше. – Она открыла глаза – синие, как и прежде, сияющие глаза. – Вот теперь мне по-настоящему захотелось куриного супа.

– Тогда пошли. – Он протянул ей руку. – Поухаживаю за тобой.

После ужина он выразил желание сходить за хлебом в ближайший супермаркет, но Мария увязалась с ним. Когда он нашел для нее предлог задержаться на десять секунд – сказал, что, кажется, пахнет газом, и спустился первым, то обнаружил, что картины под лестницей нет.

– У тебя глюки, – закрывая дверь, сказала она сверху. – Газом не пахнет. Может, от соседей натянуло?

– Перепроверила – и хорошо, – отозвался он.

Но куда могло деться полотно, облепленное газетой? Кому оно могло понадобиться? Что тут за любители искусства такие, что таскают из-под лестниц чужие полотна?

Они вернулись домой с покупками – еды набрали на неделю. Мяса, овощей, сладостей. Вина!

– Что мы будем делать? – спросил он, когда они лежали под покрывалом на разложенном диване, укрытые старым пледом.

– А ты как думаешь?

– Думаю, мы будем с тобой заниматься любовью с утра до ночи. Ты иногда будешь писать картины…

– Иногда?

– Ну разумеется. Главное – любовь?

– Ага, понятно.

– Деньги у меня есть.

– Хорошо.

– Я буду читать книги. У меня целая библиотека на очереди в телефоне.

– Про космос?

– Не только.

– Ясно, – кивнула Мария.

– Через неделю, когда жратва закончится, мы сможем выбраться на улицу.

– Вино и хлеб закончатся раньше, – заметила она.

– Тоже верно. Будем ходить в театр – я люблю театр, – объявил он.

– Хорошо. В театр так в театр.

– Одним словом, заживем культурной светской жизнью.

– А у меня еще и квартира есть, – тоже открыла она тайну. – Вполне, кстати, милая.

– Прекрасно, но я человек непритязательный, мне бы хватило и твоей мастерской.

– Да, я тоже люблю ее.

– Ты рисуешь, я лежу на диване и читаю. В перерывах мы занимаемся любовью.

– Отлично.

– Потом ты познакомишь меня со своими друзьями.

– Они будут ревновать. – Мария даже головой покачала. – Ой как будут!

– Переживут.

Она задумчиво кивнула:

– Ну да, куда денутся.