Артур Гедеон – В зеркале Фауста (страница 54)

– С именем Господа на устах, попрошу заметить, – дополнила она его. Расстегнула пальто, стащила белый вязаный шарф и откинулась назад, на спинку дивана. – Они были истинными верующими людьми и не сомневались, что с ними не случится плохого.

– Это правда, – кивнул он. – Только не все. Ведь еще были потешники – жонглеры и акробаты, шуты и коломбины со своими похабными выступлениями, а еще цыгане с медведями, шарлатаны и прорицательницы всех мастей. С чьим именем они передвигались по городам и весям?

– Ну, куда вы загнули…

– И тем не менее?

– А вы сами знаете?

– Знаю. У Господа своего гонорара они просить не могли – это было бы кощунство. Господу всегда недоставало смирения в человечестве. А смирение это племя презирало. Удача! Они верили в удачу! В это языческое божество, в которое люди верили тысячи лет. Еще тогда, когда рисовали на стенах пещер тех зверей, которых они хотели бы убить во время будущей охоты. Они просили удачи!

– У своих богов?

– Да-да, у страшных языческих богов, – кивнул он. – Любивших человеческие жертвоприношения.

Она глубоко вздохнула, и не без восхищения:

– Ну-у, вы тот еще человек! Человечище. Ну правда, кто вы по профессии? Что-то очень интеллектуальное?

– Именно – очень, – подтвердил он.

– Не хотите говорить, не надо. А вот пальтишко снять надо.

– Я вам помогу, – вновь быстро поднялся он, смахнул с ее плеч ярко-красное пальто и повесил его на крючок.

– Благодарю.

– Чудный цвет.

– Кадмий – мой любимый.

Они вновь уселись друг против друга.

– А работы ваши покажете?

– Когда скажете, кто вы по профессии.

– А вы с характером дама.

– Еще с каким, если бы вы знали. Так что не замужем я не только потому, что вся моя жизнь в творчестве. Один мой близкий знакомый однажды сказал, что я – зебра.

– Зебра? – удивился он. – Жаль, что не пони. Я про характер.

– Ну вы даете!

– А что такое?

– Как в воду смотрите. Это он мне сказал: лучше родилась бы пони. Пони покладистые.

– И, как известно, бегают по кругу.

– Вот-вот. А зебры, – она вновь вздохнула, – неприручаемые. Поэтому и в цирке их почти не бывает. В войнах они не участвуют, всадников не возят, пушки не таскают, поля не пашут. Только бегают себе на воле, и не по кругу, а куда хотят.

– Как интересно. Я про зебр – они никогда не занимали моего воображения. Носятся по полю мускулистые матрацы, ну и ладно.

Она рассмеялась.

– Так кто вы по профессии, колитесь?

– А если я скажу, что учитель?

Она поморщилась.

– Что, не похож?

– Чересчур элегантный для учителя.

– Ну хорошо, я – ученый, занимаюсь космосом.

– А вот в это я верю. Так и думала: что-то сверхинтеллектуальное. А чем именно, расскажете?

– Самой главной загадкой на планете. Где границы космоса? Потому что всегда возникает вопрос: а что дальше?

– И что дальше? Я тоже всегда об этом думала.

– Мне и ста жизней не хватит рассказать вам об этом.

– Ладно, не буду вас мучить вопросами дилетанта.

– А теперь свои работы покажете?

– Разумеется. Но, – она выставила указательный палец вперед, – вначале чай. С коньяком, Родион, как вы обещали.

– Нет вопросов. – И вновь он поднялся с ложа. – Сейчас схожу.

– И подождите в коридоре несколько минут: я переоденусь. Ага?

– Хорошо, Мария. Ухожу за чаем.

Он задержался у бачка с кипятком, потом на полдороге, разглядывая за окном завод, живописно дымящий трубами, забивающий гарью молочное зимнее небо над окрестными лесами и полями. А когда подошел к их купе, дверь была приоткрыта, что означало: можете входить.

Он открыл дверь. Мария, уже в красном спортивном костюме, раскладывала на столе какие-то пирожки, блины, нарезанную колбасу в полиэтиленовом пакете.

– Ваш коньяк и чай, моя закуска, Родион.

– Великолепно, – кивнул он.

Они пили коньяк, ужинали и говорили, согреваясь, веселея и добрея. И проникались симпатией друг к другу. Он уже не раз брал ее руку в свою и видел, сколько счастья в ее глазах от этих неслучайных прикосновений. И она сжимала его пальцы. Они выходили курить, сидели на одном диване, тесно прижавшись друг к другу. И ничего не было лучше, чем ехать вот так, с незнакомым еще пару часов назад человеком, который вдруг стал тебе по непонятным причинам близким, почти родным. И думать, а как же ты прежде обходился без него?

Мария рассказывала, как она училась в Мухе на живописном факультете, с Ларкой, чей младший брат как раз и провожал ее.

А потом пришло время показывать работы. Но это оказался альбом в твердом переплете. С прекрасным автопортретом и надписью: «Космос художницы Марии Велесовой».

– Так вы тоже специалист по космосу, – пробормотал он.

– Ага, – улыбнулась она. – И еще какой.

Он раскрыл альбом с роскошными репродукциями на мелованной бумаге. Оказывается, Мария выиграла большой культурный грант, и этот альбом, его издание, и стал венцом реализации проекта. Потрошить упакованные полотна и графику из папки не стоило. Все работы с выставки были опубликованы в альбоме.

Но самое главное, как известно, это содержание! А вот оно не на шутку взволновало путешественника. То, что он увидел в альбоме, было не просто талантливо, выразительно, живописно, в этом звучал особый дар! И не только дар художника, нет! Мария Велесова была портретисткой, но какой!

Он вдруг почувствовал, что понимает характеры людей, которых видит. Что за этими портретами стоят имена, чувства, поступки! Что их глаза и впрямь зеркала их души! Другой, конечно, этого бы не понял и не увидел, у другого, самого понятливого, просто могло бы перехватить дыхание от волнения, но он, назвавшийся миру Родионом Кондратовым, видел и понимал практически все.

– Вы так смотрите, – пробормотала она.

– Как?

– Как никто другой.

Видел и понимал, но открыть этого художнице не мог!

– Я вообще мало похож на других людей, – сказал он. – Но подождите, я хочу увидеть все.

И когда альбом бы просмотрен, он закрыл его и прижал к груди:

– Вы – уникальный художник.

– А я знаю это, – весело ответила она. – Я такая одна на всем белом свете.