Артур Гедеон – В зеркале Фауста (страница 13)

– Ну, что ты мне скажешь? – спросил хозяин дома.

Но пудель вместо того резко припал на передние лапы, как это делают собаки для прыжка или приглашая вас поиграть с ними, потом молнией сорвался с места и улетел в ночной сад.

– Вот те на, – проговорил Горецкий. – Забавный пес. Жрать он точно не хочет. А я не хочу играть, бегая за незнакомой собакой по ночному саду. Да-с. А вот употребить граммов двести под поросенка – очень хочу.

Горислав Игоревич поднялся на крыльцо.

– Эй, гость! – негромко крикнул хозяин. – Пудель! Ты где? Угощаю сардельками! Предложение в силе пять минут!

Но собаки, кажется, и след простыл.

– Ладно. – Горецкий открыл дверь, еще раз оглянулся и отправился ужинать.

Селедочка и салат из помидоров с луком, да под водочку, легли упоительно. Разогрели его, растомили желудок. А жаркое из свинины с картошкой, под фольгой, под ту же водочку, просто сделало Горислава Игоревича счастливым. Ужиная, он вспоминал Лючию, все то, что она взяла и открыла первому встречному в электричке. Мир магии! Интересная женщина, ничего не скажешь. Любопытно, позвонит ли она ему? Было бы ему лет сорок пять, вновь вспомнил Горецкий про желаемый возраст и усмехнулся, он бы даже не сомневался, но тот прекрасный возраст, когда мужчина не так давно перешагнул рубеж молодости, смело вступил в пределы зрелости и теперь хозяйничает в мире на свое усмотрение, давно прошел. Сексуальный возраст! Первый возраст мудреца, как сказала прекрасная Лючия. Пора умных поступков. Он снова наполнил рюмку из запотевшей бутылки, по которой стекали капли конденсата. К стареющим же мужчинам, даже очень приятным, у молодых дам совсем другое отношение. С ними, даже самыми милыми, содержательными и мудрыми, молодые дамы держатся хоть и близко, но на некотором расстоянии. Если, конечно, не заинтересованы в этих мужчинах финансово. Или по карьерной части. Тут уж – держись, бедолага!..

Горецкий махнул рюмку водки и отправил в рот маринованный огурчик и кусок свининки с ребрышка.

– Хорошо! – И продолжил мысль вслух, как будто читал практический трактат: – Так повелось тысячелетиями, женщины ищут молодых и сильных самцов, которые покроют их, от которых они понесут и родят здоровое и сильное потомство, которое эти самцы смогут защитить и воспитать как положено – такими же сильными и грозными. – Он просто цитировал строки из своей же статьи для одного глянцевого журнала. – На этом стоит мир. Этот закон не менее прочен, чем закон тяготения. А может быть, даже и более… Вот и живи с этим, и дряхлей, как сказала подлая Рогнеда, «старый ты козел».

Поднявшись, Горецкий вышел из-за стола и направился в прихожую. Проверил карманы полушубка – сигареты были на месте. Он набросил полушубок на плечи, щелкнул замком и открыл дверь.

И тотчас остановился как вкопанный.

На веранде в сиянии фонаря лежал на брюхе его белоснежный пудель с прекрасным белым пушистым клубком над головой, настоящей короной. Грудь его была пышно украшена белым полушубком, на ногах тоже красовались белые клубки меха. Что в нем удивляло, так это сверкающая чистота шерсти, будто и не было вокруг никакой дорожной грязи, пыли, гари, веток и палых листьев и травы под снегом. И даже если он пробирался между досок забора, то чудом не задел ни одной из них.

– Ты вернулся? – спросил Горецкий. – Набегался и вернулся? Услышал про сардельки, да? Я угадал? По твоим черным блестящим глазам вижу: ты все понимаешь! Да?

Это было несомненно. Пудель понимал все. Он высунул розовый язык и, глядя преданно в глаза хозяина дома, стал призывно дышать. Горецкий вышел на веранду, опустился в плетеное кресло рядом с собакой.

– И псиной ведь тебя не назовешь, такой ты красавец, или…

И вдруг он догадался:

– Да ты же девочка. Верно? Конечно, девочка. Такая миляга! И клюв такой тонкий. Я поглажу тебя? – Он протянул руку, думая, не цапнет ли его ночной гость, или ночная гостья, но пудель, напротив, так и лез головой под ладонь Горецкого, буквально заставляя себя гладить и чесать за ухом. А потом покорно повалился набок, доверчиво открывая живот, вновь призывая себя гладить и чесать в самом беззащитном и откровенном для собаки месте. – Но как тебя звать?

Шкура собаки была мягкой и плотной. И от нее покалывало пальцы, потому что она была наэлектризована. Но с какой стати? Под ребрами колотилось сердце. Хозяин дома взглянул на подушечки лап – они тоже были удивительно чистыми.

– Полежи так, бродяга, я выкурю сигарету. А потом решим, как с тобой быть. Я-то уже поужинал, а ты?

Горецкий курил, и все это время затихший пудель, словно не желая прерывать своим беспокойством глупое таинство человечьего отравления, смотрел в глаза хозяину дома. А тот, прищурившись, взирал на него. Интересно, размышлял Горецкий, о чем думает собака, когда вот так внимательно смотрит человеку в глаза? Да ладно еще – хозяину. А тут – незнакомцу. Чего от него ждет? Каким он, профессор Горецкий, представляется этой белоснежной кучерявой стриженой суке?

Наконец Горецкий затушил окурок и сказал:

– Идем-ка в дом. Не принять такую гостью и не покормить, ну как это так? Пошли!

Он открыл дверь, кивнул, и пудель, быстро вскочив, переступил порог его дома. Пес осторожно вошел в просторную прихожую. А за хозяином, сбросившим башмаки, проследовал и в гостиную.

– Ложись на ковер, а я схожу на кухню и принесу сардельки. Только есть ты будешь не на ковре – в коридоре. Две тебе хватит? Если не хватит, дам еще. Да, и у тебя еще в запасе закуска – поросячьи ребрышки. Я их обглодал, но не до конца. Вот похрустишь!

На кухне он забрался в холодильник, достал из пакета две уже отрезанные здоровенные сардельки, купленные вчера женой и оттого не столь для него ценные, как все то, что покупала и делала она своими руками. Но у собаки должно быть другое к ним отношение. Он закрыл холодильник и направился в гостиную.

– Я иду, лопоухий!

А войдя и оглядевшись, ища взглядом собаку, уронил сардельки на пол. В кресле напротив стола, в полумраке, сидела женщина в светлом комбинезоне с поднятым воротником. У нее было очень знакомое лицо. Очень-очень! Совсем недавно он видел ее. Да что там недавно – сегодня утром!

– Вы?! – только и воскликнул он.

– Я, – ответила она.

– Лючия?

– И да и нет.

Он пропустил ее странный ответ мимо ушей. И на то была причина. Что-то происходило с ней. Точно электрические разряды периодически волнами пробегали по всему ее телу, по светлому комбинезону, по рукам и лицу. Изумрудные и золотые полосы будто торопились успеть друг за другом.

– Что с вашим лицом?

– Остаточный эффект, сейчас пройдет. Наверное, во мне много электричества. Перезарядилась.

Она говорила серьезно или шутила? Но ведь это было. Не галлюцинация же сидела пред ним.

– Как вы здесь оказались?

– Да так, проездом.

– Это был ваш пес, верно? Белый пудель?

– Да как вам сказать, Горислав Игоревич. И мой, и нет.

– Как это понимать? И ваш, и не ваш? И кто вас впустил?

– Я вошла сама.

– Сама?

– Я всегда вхожу сама – куда захочу и когда захочу. Я вам дала это понять еще тогда, в поезде. Вы пропустили это мимо ушей.

– Подождите, Лючия, где ваш пес? Эта миляга?

– Спасибо за комплимент. Такой мне еще не делали. Его нет.

– Но где он?

– Его нет и больше не будет.

– Не понимаю, Лючия…

– Меня зовут вовсе не Лючия, Горислав Игоревич.

– А как вас тогда зовут?

– Мое имя вам хорошо знакомо. Из истории. И мифологии. Из второй больше. Люди так увлечены строительством мифов, порой самых диких и несусветных, кровавых и жестоких, и совсем не хотят понимать, что те явления, на которые они повесили ярлычок «сказка», на самом деле являются коренной реальностью этого мира.

– Все это очень интересно, и я даже соглашусь с вами, но…

– Что?

Он все еще лихорадочно озирался.

– Ничего не понимаю, – даже покачал головой он. – Где ваш пес?

Она смотрела ему в глаза и улыбалась. И ничего не произносила.

– Как вы вошли и где собака? Белый пудель? Он же не призрак – он был, я гладил его.

– Ах, Горислав Игоревич…

– Что?

– Не думали же вы, что я буду есть с пола? – усмехнулась она.

– О чем вы? – поморщился он.

Ночная гостья встала с кресла.

– Я, конечно, люблю сардельки, Горислав Игоревич, но не думали же вы, что я буду есть с пола в коридоре? – Она положила ему руку на грудь, в область сердца, заглянула ему в глаза. – Тем более сардельки, которыми вы не очень дорожите, потому что их покупала давно опостылевшая вам жена.

– Что?!