Артур Гедеон – Дух огненных озер (страница 4)
Юрий Пастушков долго боролся с застежкой, пока та не поддалась и не открылась. В этот день старая директриса приболела, и он мог не опасаться, что ему помешают.
Итак, он открыл папку – и, к счастью, она не развалилась. В старой папке таились аккуратно сложенные листы, перехваченные широкой лентой, штук этак сто, не менее. Юрий аккуратно вытащил их, пожелтевшие, сразу отметив, что текст написан от руки широким каллиграфическим почерком. Было видно: писал уверенный в себе опытный чиновник, а возможно, и беллетрист. Чернила уже наполовину выцвели, притягательно и солидно читались дореволюционные яти. Находке было как минимум лет сто пятьдесят!
Особенно если присмотреться и прочитать строки в заглавии:
– Что ж, – сняв ленту, с энтузиазмом пробормотал Юрий Пастушков. – Интересненько. Вот и развлечение на весь день. Главное, чтобы ведьма не прилетела.
Он поставил у окна стул, налил из термоса сладкий чай и взялся читать…
«Род наш Светозаровых был древен, но беден. К счастью, мой прапрадед Аполлон Светозаров, в честь которого назвали меня, был приближен лично императором Петром Алексеевичем за военные заслуги. Мой предок отличился во время Северной войны, захватив шведский штандарт вместе со знаменосцем. Прадед служил у барона Александра Корфа, дед у Александра Суворова, отец у Михаила Кутузова, и только я в этом роду бесстрашных офицеров оказался белой вороной, выбрав мирное поприще. На том настояла моя таинственная влиятельная тетушка, добившись моего поступления в Царскосельский лицей, за что я ей бесконечно благодарен. Потому что мой прапрадед погиб под Полтавой, прадед сложил голову в Семилетнюю войну, деду оторвало руку при взятии Измаила, а отцу перебило ноги под Аустерлицем. Увы, такова судьба тех, кто решил посвятить свою жизнь богу Марсу и вечно воюющему отечеству.
Окончив с отличием Царскосельский лицей, я усердно выбирал то поприще, которое больше всего бы соответствовало движению моей души. Но более всего меня тянуло к путешествиям, а жизнь чиновника никак не давала мне обещаний, что я смогу воплотить свои мечты, ведь именно ежедневная работа за канцелярским столом и была моей грядущей перспективой. Но к этим здравым рассуждениям я только еще должен был прийти. И все же один сумасшедший поступок в свои восемнадцать я совершить успел: купил рыбацкую шаланду, запасся оружием и продовольствием и вышел в открытое море, вернее, в воды Финского залива. Поймал ветер и направил корабль, который назвал «Друг Борея», в сторону Балтики. Только налетевший на вторые сутки шторм, недостаточное умение управлять лодкой и угроза расстаться с жизнью заставили меня вернуться назад. Но первый шаг я сделал…»
Юрий Пастушков прервал чтение: как будто про него писал этот самый Аполлон Светозаров, как будто зацепил движения его души, уловил биение его сердца! И бывает ведь такое!
Он с энтузиазмом отхлебнул еще чаю и продолжил читать:
«Как известно, выпускники Лицея получали превосходство на одну табель о рангах перед другими высшими учебными заведениями Российской империи, и я поступил на службу в качестве сенатского регистратора, но уже скоро по ходатайству начальства и под влиянием моей великолепной тетушки был переведен в губернские, а затем и в коллежские секретари. Меня заметили, да и тетушка, душа моя, помогла. В 1835 году меня как умелого во всем служащего взяли на должность секретаря в Гофинтендантскую контору к графу Павлу Ивановичу Кутайсову. Контора занималась учетом всех имуществ, принадлежащих первому семейству Российской империи, то есть их императорским величествам, и всеми работами и службами, связанными с этими имуществами. Так я оказался в эпицентре государственных событий.
Но в глубине души мне хотелось иного – путешествий, действия и, конечно, безумной любви! Как оказалось, горизонт моих сокровенных желаний сам уже неумолимо приближался ко мне.
Я хорошо помню ту зловещую ночь 29 декабря 1837 года…»
Гофинтендантская контора, где служил двадцатипятилетний Аполлон Светозаров, располагалась в бывшей городской усадьбе царевны Натальи Алексеевны на Захарьевской улице и принадлежала Главному дворцовому управлению.
В девять вечера, отерев перья и сложив бумаги, закрыв ключом ящик стола и всем откланявшись, Аполлон Светозаров покинул место службы. В эти дни навалилась отчетность: глаза слепли, и рука уставала царапать пером! На улице молодой чиновник с упоением вдохнул морозный воздух и покрепче запахнул лисий воротник зимней шинели. С упоением думая о сытном ужине, что сейчас подаст ему слуга, о хрустальном графине с рябиновой, Аполлон жадно облизнулся, поймал извозчика и поехал в санях домой.
Жил он в большой съемной квартире на Фонтанке. Выпив за ужином сладкой рябиновой настойки, умиротворенно лег на диван, решив, что почитает новый французский роман, но усталость, с которой он приезжал в эти дни домой, быстро сморила его. Слуга Прохор едва ли не на себе перенес барина, уложил в кровать и заботливо укрыл одеялом. И тут уже, на перинах, Светозаров быстро провалился в глубокий сон.
Тем сложнее было выходить из него – ему казалось, что его силой тащат из уютного гнезда, да еще рвут на нем одежду и безжалостно царапают и бранят.
– Барин, барин! Да проснитесь же! – ревели у него над ухом. – Аполлон Аполлонович! – его трясли за плечо. – Христа ради проснитесь!
Светозаров наконец открыл глаза. Над ним с канделябром на три свечи в дрожащей руке стоял Прохор. Три огня метались по его всполошенному и даже испуганному лицу. И дышал он так, будто вот-вот запоет, как закипающий самовар, а то и взорвется.
Молодой чиновник насилу разлепил губы:
– Если не пожар – убью.
– То-то и оно, что пожар! Еще какой пожар!
– Горим? – Аполлон быстро сел. – Мы горим?!
– Да не мы горим! Все говорят: царский дворец горит! Зимний! Туда сейчас весь Петербург летит сломя голову!
– Что за бред? Как может царский дворец гореть? Говорю же – убью!
– А вот так и горит! В окно посмотрите – сани да тройки, и все туда! А ведь ночь на дворе!
Светозаров сбросил ноги с кровати и в ночной рубашке да босиком подскочил к окну. Для середины ночи движение на улице и впрямь было дикое. Будто французы или какие иные враги уже на подходе и надо как можно скорее бежать из города. Да только времена были другие, и война не шла, и не в Москве они жили, и французы числились в союзниках, а вот смятение на улице происходило сродни светопреставлению.
– Одеваться мне! – бросил он слуге.
– Может, мне с вами, Аполлон Аполлонович?
– Дом стереги, олух! Не ровен час, в такую ночь тати по домам полезут!
– Пистолеты вашего батюшки заряжу, – неся хозяину кафтан, пообещал Прохор.
– И то дело, – одобрил барин. – Будь начеку!
На улице Светозаров поймал извозчика и крикнул ему:
– Куда все, туда и мы!
– Да кто бы сомневался, барин! – отозвался мужик в крепком тулупе и шапке. Хлыст его взвился над головой пассажира и с твердым секущим щелчком разрезал морозный воздух: – Но, залетная! – весело рявкнул он. – Полетели, голубка!
«Неужели Зимний, неужели царский дворец? – лихорадочно думал по дороге Аполлон Светозаров. – Но как такое может быть? Там же сотни слуг! Множество солдат охраны! Лакеи, рабочие, гвардейцы! Подберись еще, чтобы поджечь! Не понимаю, не понимаю!»
А Петербург штормило! Сани, конники, дворяне и купцы, гвардейцы и обыватели, мужики и бабы – все спешили в сторону Дворцовой площади. Но с любой точки столицы уже было видно черный дым с седыми прядями, гигантским неровным столбом устремленный в ночное северное небо. И сразу становилось ясно – не простая усадебка это горит! Словно целый жилой квартал пылает в центре Петербурга!
И чем ближе подъезжали они, тем страшнее становилась картина, потому что пылающее зарево разрасталось под клубами черного дыма, – точно адская печь горела там.
Петербуржцы выбирались из саней и толпой устремлялись к краю площади – дальше стояло оцепление из солдат. И сотни других солдат и прислуги, рискуя жизнью, что-то выносили из полыхающего дворца. Ценное барахло уже горами поднималось на снегу на безопасном расстоянии от огня.
– Чтоб мои глаза ослепли! – встав на облучке, громко крякнул извозчик. – Тут без нечистой не обошлось, барин!
– Это верно, – согласился Светозаров, едва ли веря тому, что открывалось перед ним. – Господи, помилуй, и впрямь Зимний горит…
Но ведь было, было – буквально ад разверзся впереди! Гигантская Дворцовая площадь превратилась в один погребальный костер. И сгорал на нем оплот и символ Российской империи. Аполлон поспешно выбрался из саней и двинулся к краю толпы.
– Вас подождать, барин?
– Жди, конечно!
– Сколько ждать, барин?
– Сколько надо будет – оплачу!
– Тогда все чин чинарем, жду!
Светозаров пробирался сквозь толпу, иногда протискивался, извинялся, пока не вынырнул в первом ряду. Огромный дворец пылал на глазах у всего Петербурга, и было ясно, что он сгорит целиком. Снег от зловещего пожарища окрасился в ярко-кровавый цвет и сам искрился и полыхал огненными отблесками. Был виден высоченный человек в шинели, метавшийся и отдававший приказы. «Император, император!» – неслось по толпе. Да, сам Николай Первый, как его ни рвались увести от огня, пытался руководить спасением родного дома в сердце столицы. Не верил царь-император, что такое могло случиться, но что тут скажешь – как будто сам Господь послал в сердце империи молнию. Брандмейстеры, закрываясь от огня, в этом жару и чаду поливали стены Эрмитажа, который был построен стена к стене с Зимним. Гибель царского дворца – великая беда. Но если погибнет Эрмитаж с десятками тысяч художественных шедевров – эту катастрофу небеса не простят ни государю российскому, ни его подданным. Оттого и старались пожарные – поливая и тем отбивая огонь от бесценного музея.