Артур Гедеон – Дух огненных озер (страница 26)

– Мне уже тридцать пять лет. – Он жадно вглядывался в черты ее лица. – А вы не изменились…

– Зато вы, Аполлон, возмужали, и еще как. И таким, очень взрослым, вы мне нравитесь еще больше. Моего откровенного признания достаточно, чтобы вы сменили гнев на милость?

– Да, – кивнул он. – Этого достаточно, ваше сиятельство.

– Просто Аделаида, как мы и договорились.

– Хорошо, хорошо, конечно…

– Ну так что, будем сидеть в саду или вы покажете мне ваши апартаменты? А заодно прихватите на кухне закуски и отыщете нам шампанское?

– Да, прихвачу и найду. А где ваши вещи?

– В моих комнатах, которые любезно мне предоставил наш друг Ануфрий Данилович, – просто ответила она. – Моя служанка сейчас разбирает их.

– Ясно.

– Идемте же в дом, тут становится прохладно.

Очень скоро они вошли в его апартаменты, и Аделаида сбросила ему на руки свой черный плащ. Светозаров отправил его на вешалку и встал у нее за спиной. Оставшись в дорожном костюме, она как раз подошла к зеркалу и теперь рассматривала себя. Он положил руки ей на плечи, трепетно сжал их.

– А ведь я только что с дороги, дорогой Аполлон, – поймав в отражении его взгляд, сказала княгиня. – И устала, и голодна, и хотела бы принять ванну. Будьте так любезны, Аполлон, отыщите прислугу и попросите приготовить для меня чудное корыто с горячей водой. Сделаете такую милость?

– Непременно, – ответил он.

Он сжал ее плечи еще сильнее и поцеловал в шею – и долго не мог прервать этого поцелуя. Потому что ждал его вечность! И вновь поймал в зеркале ее взгляд – она загадочно улыбалась ему. Более того, она накрыла его левую руку своей правой рукой, что говорило о правомерности и желательности его действий.

– А ты стал смелее, мой милый, – заметила Аделаида, красноречиво перейдя на «ты». – Куда смелее…

Этот переход на «ты» убирал последнюю преграду между ними. Все становилось предельно ясно – за долгое, длинной в вечность, ожидание ему обещали награду.

– Сейчас я все сделаю, – сказал он. – И распоряжусь, и принесу наш ужин.

– Отлично. И вот что еще…

– Да?

– Не забудь распорядиться, чтобы тебе перестелили постель, – улыбнулась она.

– Да, конечно, верно! – спохватился он.

Светозаров вышел из своего номера еще вполне чинно, а там уже понесся грозным ветром по дому. И скоро одна разбуженная служанка побежала готовить ванну для гостьи, а другая – собирать им полночный ужин.

Когда он вернулся с двумя бутылками шампанского, то обнаружил свою гостью полулежащей на диване, привалившейся спиной к подушкам. Она с улыбкой наблюдала за ним, за его всполошенным и счастливым видом.

– Налей нам шампанского, милый, – сказала Аделаида.

Светозаров послушно наполнил два хрустальных бокала, один поднес ей, присел на край дивана. Он готов был выполнять все ее пожелания и поручения! Он когда-то мечтал об этом, потом проклинал свои мечты, потом ненавидел себя, глупца, за них! И вот теперь все вдруг в один момент встало на свои места – и он вновь готов был стать покорным псом, виляя хвостом и приседая на передние лапы, ползти к ее ложу. Только бы не улетела, только бы не упорхнула вновь, не обратилась бы ветром и не исчезла!

Они коснулись краями бокалов, и тонкий хрустальный звон пошел по всем его апартаментам.

– До дна, милый Аполлон, – предложила Аделаида.

– До дна, княгиня, – с улыбкой согласился он.

Они выпили, он поднялся, поставил бокалы на стол, вернулся и сел, но теперь удобнее и глубже, потянулся и вновь поцеловал ее в губы. Он целовал ее так долго и горячо, что она не выдержала первой.

– Да какого черта, – вдруг весело сказала Аделаида. – Расстегни же эти проклятые пуговицы! И поскорее…

Застежка ее дорожного платья располагалась спереди, очень удобно, не надо было даже подниматься с дивана. Он выполнил ее просьбу, и вскоре под его умелыми руками платье княгини сползло с плеч, открывая шею, ключицы и налитую грудь. Он потянулся целовать эту женщину, но на этот раз с дикой, бешеной страстью, потому что именно этого ждал, об этом мечтал, за это отдал бы все на свете. Она запустила руки в его чуть кучерявые, в рыжину, волосы и сама призывала его к поцелуям. Аполлон Светозаров сам не заметил, как уже комкал ее платье, поднимая до колен, к бедрам…

Они очнулись от стука в дверь и голоса:

– Ванна готова, сударь!

– Благодарю! – откликнулся он. – Вы свободны!

– Ну что, отпустишь меня на часок?

– На полчасика, – строго поправил он ее, потянулся и поцеловал в мокрый блестящий рот. – Не более того, милая, не более того.

Через час они уже славно ужинали – болтали, смеялись, поглощали похищенные с кухни яства и запивали их вином. Аделаида переоделась в открытое домашнее платье и казалась в нем совсем своей, близкой, родной, прирученной, доступной и телом, и душой, всем своим естеством…

Так казалось Аполлону Светозарову, жизнь которого в один момент обратилась к солнцу. Не дождавшись конца ужина, он перехватил руку Аделаиды, встал, заставил подняться ее и повел в опочивальню…

Губин был счастлив за двух влюбленных – они буквально дышали друг другом. «Смотрю на вас, и сердце радуется», – не раз говорил он им за ужином.

Но как же восхитительно Аполлон Аполлонович провел эту неделю! А за ней и следующую. У него проходил буквально медовый месяц. Они ездили верхом и в коляске по окрестностям, занимались любовью в самых неподходящих для этого местах, в том числе не раз и в лесу. «Мы с тобой как конюх и кухарка!» – одергивая платье, смеялась Аделаида. – «Дриада моя, королева моя, царица!» – отвечал он ей. Его влюбленность вспыхнула с удесятеренной силой. И когда ночью в постели она садилась на него и склонялась к нему, и он брал в руки ее грудь с набухшими от возбуждения сосками, а потом ловил ее губы, то понимал, что нет на земле счастливее его человека, и за такие вот моменты он мог бы отдать свою жизнь. И его Аделаида была счастлива – она сама как будто жила все эти годы встречей с ним. И вот, как и положено было судьбой, они стали одним целым. И только смерть могла рассечь их святое единство. Так думал Аполлон Светозаров, держа в руках свою возлюбленную…

В эти дни он отправил два письма: одно в Царев, в нем он рассказал, что занедужил и должен на время остаться в поместье Ануфрия Даниловича Губина, другое – в Петербург, где подробно расписал, что простудился по дороге и теперь лечится у местного магната. Царевские чиновники будут потешаться, читая эти строки, понимал Светозаров, до колик будут хохотать, представляя сурового ревизора в объятиях очередной блудливой красотки, пригретой купчиной Губиным. Ну и пусть! Ну и на здоровье! Главное, чтобы в Санкт-Петербурге, в Министерстве внутренних дел, ему поверили, а они поверят, зная суровый характер и бескомпромиссную натуру лучшего из их ревизоров. Так оно и случилось: вскоре он получил первый ответ – из Царева. Городничий елейно просил его не беспокоиться и не торопиться, хорошенько долечиться, пить чай с медом и наливкой покрепче и водкой с перцем тоже не брезговать. Какая душевная забота! А через неделю и из Санкт-Петербурга пришло письмо, где его просто умоляли как можно крепче встать на ноги и уже только тогда собираться назад, в столицы, потому что на таких чиновниках, как Аполлон Аполлонович Светозаров, земля русская держится. И более того, намекнули, что скоро его кочевая жизнь закончится, и по его табелю о рангах как статского советника, и по наработанному бесценному опыту отправят его помощником губернатора в одну их старых русских губерний.

Но даже это известие никак не тронуло Аполлона Светозарова. Воистину, любовь может заслонить все остальные привилегии, которые готовила человеку судьба; потому человек жил, живет и будет жить в первую очередь сердцем, и если оно счастливо и покойно, ничто другое не перебьет эту карту.

Карина и Манон до слез ревновали его к новоявленной аристократке, но куда им было деваться? Что они были в сравнении с ней? Два одуванчика на ветру! Дунул – и нет их.

Еще прежде Аполлон Аполлонович с чистой душой отпустил Емельяна к близкой родне, которая жила где-то в этих диких краях. Тем более что его кучер и телохранитель никак не мог взять в толк, это с чего это его барин так чудит? Да как чудит! Люто чудит. Не то чтобы загулять, уйти в легкий запой, а то и в нелегкий, застрять в борделе, такое со всеми господами бывало. А вот так, показно! Как же это он министерскую службу на бабу-то променял! Вначале с двумя юными потаскухами безобразничал, это ладно, на здоровье, а тут уж и совсем нашел себе аристократку и решил плюнуть на божий мир вокруг и долг перед государством.

Емельян в порыве души так и сказал хозяину:

– А не занедужил ли ты, барин? – В момент откровения он мог перейти и на «ты», беря отеческое право старшего, что легко позволял ему Светозаров, зная, что у Емельяна все от души и чистого сердца. – Чего творишь-то? Нам работу надо сделать, заревизорить тех казнокрадов из Царева до полусмерти и в столицы возвращаться. А ты вдруг – такое… Как же это понять?

– Понимай как хочешь, – развалившись на диване и полируя пилочкой ногти, ответил ему Аполлон Аполлонович. – Но я пока остаюсь.

Емельян недоумевал.

– И как надолго, барин?

– Как захочу, мой друг.

– Душа у меня не лежит к этому месту, барин, – покачал сокрушенно головой кучер. – У меня тут в ста верстах родня живет близкая, – он изменил тон на более почтительный, – если вы не против, Аполлон Аполлонович…