Артур Гедеон – Дух огненных озер (страница 2)

Дверь открылась, на пороге стояла Аделаида. Она была в черном платье с высоким воротником под самый подбородок.

– Вас ждут, господин художник.

– Кто?

– Мои гости, кто же еще.

– Но когда они успели приехать? Я не отходил от окна…

В полумраке она улыбнулась, но, как показалось Скворцову, эта улыбка уже не была такой добродушной и приветливой, а скорее выдавала только вынужденное терпение.

– Так это будет ваш наряд? – зачем-то спросил он.

– Да, идемте.

Вскоре он зашел за ней в ту самую залу. Вокруг его мольберта и впрямь горело море свечей. Холст был освещен лучше не придумаешь. Но взгляд его так и тянулся к дивану у дальней стены. По разные стороны на нем сидели двое мужчин. Один высокий и худой, как жердь, в рясе и расстегнутом тулупе, с длинной черной бородой и черными волосами до плеч. Второй – огромный, широкий в кости, в черной косоворотке, похожий на быка и лицом, и мощью. Художник присмотрелся к его облику – только рогов тому и не хватало. «Ну и персонажи! – подумал он. – Может, оно и к лучшему, что она скрывает их от мира. Такую родню покажешь – с тобой здороваться перестанут».

– Ну, здравствуй, художник, – сказал высокий и тощий, с длинной бородой, похожий то ли на монаха, то ли на старообрядца. – Здравствуй, мил человек.

– Здоров, Скворцов, – развязно шутканул второй, похожий на быка.

«Говорят, уже хорошо, – подумал Скворцов. – И на том спасибо».

И поклонился своим натурщикам:

– Здравствуйте, господа.

– Ну что, начнем? – спросила Аделаида.

– Садись, голубка наша, – похлопал здоровенный детина-бык по дивану между собой и тощим бородачом в тулупе. – С тобой теплее будет.

Аделаида села между ними и гордо подняла голову.

«Вот ужас-то! – вновь подумал Скворцов. – Кому расскажешь – не поверят! Аделаида Савойская и ее родственники из русской глубинки. Из “древних волжских родов”! Конфуз!»

– Начнем, – смело и собранно кивнул живописец-академист.

Да, человеческий глаз легко привыкает к темноте. И все-таки приходилось щуриться, немного обходить ярко горевшие свечи, чтобы они не мешали, не отвлекали глаз, не заставляли сужаться зрачок, и тогда портреты двух мрачных родственников хозяйки дома проявлялись куда яснее. В первую ночь он создал композиционный рисунок карандашом, прорисовав все три фигуры и наметив их лица.

С первыми признаками рассвета сеанс закончился, и они разошлись как ни в чем не бывало. Трапезничал Скворцов у себя в комнате, как видно, родня не хотела присутствия чужака за столом.

«Ну и ладно, – подумал он. – Всего-то неделя, я справлюсь».

После завтрака он проспал почти до ужина, вместо того съел обед, и с наступлением темноты его сразу же позвали работать. На второй день он уже точно прорисовал карандашом портреты двух престранных мужчин, насколько ему позволяло освещение.

Недостаточное количество света заставило интуитивно прощупывать их психологический портрет, и это немного насторожило художника. Он как будто пытался вдеть в угольное ушко нитку, и та все время проходила мимо. Это разозлило Скворцова. Нужно было собраться и сделать дело!

На третий день, взявшись за палитру, Скворцов со всей силой души, ума и профессионального опыта это дело совершил – нить прошла сквозь игольное ушко! Но это напугало художника. Он стал видеть их образы, и вот они-то и вызвали в нем недоумение и легкий ужас.

Перед ним были и люди – и не совсем люди. Как будто за их человекоподобной внешностью пряталось что-то другое. Иная природа! Речь шла только о двух родственниках Аделаиды Савойской; образ ее самой, такой знакомый, узнанный им еще в Риме, оставался прежним. Разве что в этой компании дохнуло от нее непривычным холодом и высокомерием. Но вот ее мрачные родственники превращались из обычных угрюмых человеков в неведомых существ.

– С вами все хорошо, Иннокентий? – на исходе третьего дня, под утро, спросила хозяйка дома.

– Пожалуй, что нет, – уклончиво ответил он. – У меня от ночных бдений и недостатка света разболелась голова. Очень непривычно работать в таких условиях и в такое время.

– Потерпите, голубчик, вам осталось уложиться еще в четыре дня.

– Я помню, княгиня, я помню.

В тот день он увидел страшный сон, из которого попытался вырваться, но чем больше прикладывал к тому усилий, тем сильнее и крепче держал его морок в своих цепких лапах.

Он открыл глаза и увидел свою комнату, а в ней себя, укрытого одеялом. Но он не проснулся – он все еще спал! Что-то в этой комнате было не так. Ужас сковал его. В комнате таилась опасность! Скворцов понял, что он тут не один.

Он повернул голову и увидел сидящего на стуле рядом с его кроватью высокого и худого бородача, которого рисовал только что. Тот сидел и молчком, с хитрецой в глазах, следил за ним. Он был похож на татя, что пришел за тобой в урочный час. Иннокентий попытался закричать, но крика не было. Не было голоса! У него словно вырвали язык!

«Тихо, тихо, – бородач приложил указательный палец к губам. – Ты чего, Кеша, так разбушевался? Матушку нашу еще разбудишь. А она почивает. Нехорошо. Ты лежи, Кеша, лежи и меня слушай. Это матушка так решила: рисовать нас. В подарок самому главному. Хозяину нашему. Картину. Чуешь? Каприз такой. А матушке мы отказать никак не можем – любим ее, золотую, брильянтовую. – Тощий бородач потянулся к кровати и уже иным тоном спросил: – Так вот понять хочу, что же ты видишь своим глазом-то, а? Художника? Гения? Каким видишь меня, батьку Кучерёма, царя степей?»

Скворцов хотел было крикнуть: «Чертом тебя вижу! Чертом!» – но и духу не хватило, и нем он был как рыба. «И братца моего, Болгарыка, каким видишь?» – с угрозой продолжал тощий бородач в рясе. – «И братца твоего чертом вижу! – кричал всем сердцем и умом, всей душой художник. – Только еще страшнее!» Но только ртом хватал воздух, не более того. «Стало быть, черти мы? – вдруг все понял бородач. – А-я-яй! А знаешь, Кеша, ты ведь прав – чутье у тебя как у зверушки лесной, пугливой. Адские мы, ой, адские! – Он покачал головой. – Этак ты с чутьем своим беду себе накличешь. Скромнее надо быть, Кеша. А теперь закрой глаза и не смотри, что будет. Не смотри, Кеша, для твоего здоровья говорю!» – вновь погрозил пальцем тощий высоченный бородач в рясе и тулупе и встал со стула.

Но ослушался его Скворцов. Смотрел – во все глаза смотрел! Бородач подошел к стене, вскинул голову, поднял руки и сжал кулаки так, как будто проклинал сами небеса, а затем стал рассыпаться прямо в эфире, обратился в смерч, вихрь и ушел через стену.

Скворцов вырвался из сна в холодном поту и долго слушал тишину. Громко тикали часы. Близился вечер. В доме отдаленно бубнили голоса. Первым желанием было отказаться от работы и уехать немедленно. Попросту бежать! Но он понял, что этому не бывать, и его просто так не отпустят. Надо было дописать портрет – и вот уже тогда, может быть…

Четвертый день перед мольбертом оказался еще страшнее. Он уже не пытался сердцем и разумом вникать в суть своих натурщиков. Напротив, хотел избежать этого. Но суть их лезла наружу. И какая-то сила будто бы сама водила его кистью по полотну.

Лица двух натурщиков, сохраняя человеческие черты, стали превращаться в морды. А еще он перехватил взгляд тощего бородача в тулупе, и хоть тот и прятался от художника в густой тени комнаты, но хитрый и злой взгляд его как будто говорил: «Я же просил тебя, Кеша, не смотреть! Ослушался ты меня, подлец! И теперь тайну мою знаешь…»

Днем Скворцов не спал – не выходил из комнаты, превращенной в мастерскую. Сказал, что ему нужно что-то доработать. Он ничего не ел, пил только воду. Но подремать в кресле ему пришлось, иначе бы он свалился с ног. Полотно он снял с мольберта и предварительно перенес и отвернул к стене.

– Вы словно тень, Иннокентий, вам бы отдохнуть, – подозрительно ласковым тоном сказала ему Аделаида.

На пятый день все встало на свои места. Здоровяк превращался в быка с налитыми кровью глазами, в получеловека-полузверя, а тощий бородач – в покойника, у которого через мертвую плоть проступали желтые кости. Оба были страшны, и только Аделаида сияла на их фоне человеческим обликом, но ледяным, как будто лишенным сердца и души, бравшая своей ослепительной внешностью, и только.

На шестой день Иннокентий Скворцов нашел возможность сбежать из этого дома. Он поймал пролетку и помчался к брату Аристарху, жившему на Мойке в собственном особняке. Он выложил ему все начистоту: «Их Аделаида не та, за кого выдавала себя все это время. А ее родня – исчадия ада!» И рассказал все, что видел и слышал и что понял.

«Да ты не болен ли? – заботливо спросил его старший брат. – В зеркале сам себя видел, Иннокентий? На тебя же смотреть страшно. У тебя же глаза душевнобольного, и говоришь ты какую-то чепуху…»

Он вышел от Аристарха непонятым, но страшнее было то, что случилось шагов через сто. У занесенной снегом мостовой стояли широкие сани, а рядом с ними – Аделаида в белой собольей шубе до пят и высокой белой шапке.

– Мы вас искали, Иннокентий Гордеевич, – сказала она. – И беспокоились за вас. Поедемте домой, прошу вас, – и указала рукой на сани. Скворцов хотел было бежать, но когда обернулся, то наткнулся на огромного мордатого городового в шинели и при сабле.

– Барин, – молвил тот, – сделайте как барыня просит, будьте так любезны. На вас же лица нет, еще под копыта тройки какой попадете. Вон как летают! Аки черти! Сделайте, как барыня говорит…