Артур Дойль – Письма молодого врача. Загородные приключения (страница 30)
Потом я затащил наверх железную кровать и поставил в комнате, которую определил спальней. Во дворе я нашел старый упаковочный ящик, оставшийся от переезда моего предшественника, который стал прекрасной подставкой для раковины и кувшина. Установив их, я разгуливал, лопаясь от гордости, по своим новым покоям, добавляя «мазки» то тут, то там, пока не достиг идеала. Жаль, что мама этого не видит, хотя нет – не жаль, поскольку мне известно, что она первым делом нагрела бы побольше воды и отдраила бы весь дом от чердака до подвала, а я по опыту знаю, что это такое.
Ну вот пока все, чего я добился. Банальщина, какая же это банальщина, вряд ли вообще кому-то интересная, ну, двум-трем людям! Однако писать это доставляет мне удовольствие, поскольку ты меня заверил, что тебе приятно это читать. Прошу тебя, передай мой самый сердечный привет твоей жене, а также Кэмэлфорду, если случайно с ним увидишься. Последнее, что я о нем слышал – он был где-то на Миссисипи.
Письмо двенадцатое
Сделав все приготовления и перестановки, с таким выматывающим многословием описанные в последнем письме, я сел на стул в кабинете, дорогой Берти, и разложил перед собой на столе весь свой капитал. Я поразился, увидев его – три полукроны, флорин и четыре шестипенсовика или всего одиннадцать шиллингов и шесть пенсов. Я со дня на день ждал вестей от Каллингворта, и он, мой верный друг, по крайней мере, всегда прикроет мне спину. Сразу после въезда в дом я написал ему подробнейшее письмо, где рассказал, что арендовал дом на год, и заверил его, что совершенно убежден в том, что с обещанной им помощью легко встану на ноги. Я описал благоприятное расположение дома и подробно остановился на условиях аренды и описании района по соседству. За этим письмом, я уверен, последует ответ от него с еженедельным переводом. Одно я для себя решил раз и навсегда: какие бы невзгоды мне ни предстояли, я буду с ними бороться без помощи из дома. Разумеется, я знал, что мама продала бы все, включая свои золотые очки, чтобы мне помочь, и ее ни секунды не тяготила наша недавняя размолвка. Но ты же знаешь, у каждого есть чувства, и я не собирался поступать против ее воли, а потом бежать за помощью.
Я весь день просидел дома с не покидавшим меня ощущением уединения и новизны, которое возникло у меня, когда впервые закрыл за собой входную дверь. Вечером я вышел прогуляться и купил буханку хлеба, полфунта чая («опилок», как его здесь называют, обошедшихся мне в восемь пенсов), жестяной чайник (пять пенсов), фунт сахара, банку сгущенного молока и банку американской тушенки. Я часто слышал, как мама жаловалась, что на хозяйство уходит так много денег, и теперь начинаю понимать, о чем она вела речь. Два шиллинга и девять пенсов разлетелись в мгновение ока, но я, по крайней мере, купил продуктов, чтобы продержаться несколько дней.
В задней комнате очень удобно располагался газовый рожок. Над ним я вбил в стену деревянный колышек, так получился хоботок, на который можно было вешать чайник и кипятить его на газу. Преимущество этого способа состояло в том, что немедленных расходов не намечалось, и многое могло произойти, прежде чем мне придется оплачивать счет за газ. Задняя комната превратилась в кухню и столовую. Единственным предметом обстановки был ящик, служивший буфетом, столом и стулом. Продукты хранились внутри, и когда мне хотелось поесть, то надо было достать их и положить на крышку, оставив место, куда я мог присесть.
Только когда я вошел в спальню, то понял, что я пропустил в процессе обустройства. У меня не было ни матраса, ни подушки, ни постельного белья. Я был целиком поглощен обеспечением своей практики и совершенно не подумал о личных нуждах. В ту ночь я спал на пружинах кровати и проснулся, как святой Лаврентий на железной решетке. Костюм и «Основы медицины» Бристоу послужили превосходной подушкой, а теплой июньской ночью укрыться можно было и пальто. Мне не нравится бывшее в употреблении постельное белье, так что я решил, что пока не куплю себе новое, сделаю подушку из соломы, а в прохладные ночи буду надевать запасную одежду. Однако через два дня проблема разрешилась просто чудесно, когда прибыла посылка от мамы в большом жестяном ящике, что стало для меня невиданной удачей, как сундук после кораблекрушения для Робинзона Крузо. В ящике лежали два толстых одеяла, две простыни, стеганое покрывало, подушка, раскладной табурет, две набивных медвежьих лапы (надо же!), две терракотовых вазы, кукла на заварной чайник, две картины в рамках, несколько книг, чернильница с орнаментом и несколько салфеток и цветных скатертей. Когда у тебя есть стол из струганых досок и с ножками из красного дерева, начинаешь понимать все значение и нужность расписной скатерти. Сразу после этих сокровищ прибыла большая корзина из Аптекарского общества с заказанными мною препаратами. Раскладывая их, я занял стену в столовой и полстены в соседней комнате. Прохаживаясь по дому и глядя на свое имущество, я сделался менее радикальным в своих воззрениях и начал думать, что в праве собственности все-таки есть что-то хорошее. И я великолепным образом преумножил свое имущество. Из мешковины и соломы, которыми были переложены аптекарские склянки, я сделал себе отличный матрас.
Из трех оконных ставен я сколотил очень симпатичный приставной стол для приемной, покрытый красной скатертью и украшенный медвежьими лапами. Пациенты подумали бы, что я отдал за него двадцать гиней. Я проделал все это с легким сердцем и в прекрасном настроении, прежде чем на меня обрушился сокрушительный удар, о котором я тебе расскажу.
Конечно, с самого начала было очевидно, что о служанке не может быть и речи. Я не мог ее прокормить, не говоря уже о том, чтобы ей платить, и у меня не было кухонной мебели. Я сам должен открывать дверь больным, и пусть они думают, что хотят. Я должен сам мыть посуду и убираться в доме, и все это нужно делать тщательно, что бы ни случилось, потому что окружающим я должен представляться очень респектабельным. Ну, трудностей бы это не вызвало, поскольку я мог бы это проделывать под покровом темноты. Но я получил от мамы предложение, которое сразу упростило ситуацию. В письме она написала, что, если я захочу, она отправит ко мне младшего брата Пола, чтобы тот составил мне компанию. Я тотчас же ответил согласием. Это был веселый девятилетний мальчишка, который, я знал, с радостью разделит со мной все тяготы жизни, а я, если они станут невыносимыми, всегда мог бы отправить его обратно. Он прибудет через несколько недель, но при мысли о нем я радовался. Кроме как составить компанию, он мог бы быть в очень многом полезен.
Кто мог явиться на второй день, кроме капитана Уайтхолла? Я был в задней комнате, пытаясь прикинуть, на сколько ломтиков можно разрезать фунт консервированного мяса, когда зазвонил звонок. Я вовремя закрыл рот, чтобы поймать готовое выскочить сердце.
Как же громко зазвенел колокольчик в пустом доме! Однако я увидел, кто пришел, выйдя в прихожую, потому что дверь со стеклянными панелями, и я всегда вижу силуэты приходящих, прежде чем подойти к двери.
Я не уверен, вызывает ли этот человек у меня отвращение или симпатию. Уайтхолл представлял собой самую невероятную смесь добродушия и пьянства, распутства и самопожертвования, какую мне когда-либо доводилось встречать. Но он привнес с собой в дом дух веселости и надежды, за который я не мог быть ему не благодарен. Под мышкой он принес большой сверток в коричневой бумаге, который поставил на стол и развернул. Там оказалась большая коричневая ваза. Он пронес ее и поставил по центру каминной полки.
– Позвольте мне, доктор Монро, сэр, поставить эту безделушку у вас в комнате. Это лава, сэр, лава из Везувия, а ваза сделана в Неаполе. Ей…, вы решите, что там пусто, доктор Монро, сэр, но она полна моих наилучших пожеланий. А когда вы обзаведетесь лучшей практикой в городе, можете показывать на эту вазу и рассказывать, что она досталась вам от капитана военно-морского судна, который с самого начала был за вас.
Говорю тебе, Берти, что на глаза у меня навернулись слезы, и я едва мог пробормотать пару слов благодарности. Какие противоположные качества уживаются в человеческой душе! Я был тронут не его поступком и не словами, а каким-то почти женским взглядом этого надломленного, проспиртованного старого пьянчуги, выражавшим сочувствие и жажду сочувствия. Однако взгляд этот длился мгновение, и он снова сделался беспечным и вызывающим.
– И вот еще что, сэр. Я тут подумал о своем здоровье и был бы рад предоставить себя вам, если вы согласитесь меня осмотреть.
– А в чем дело? – спросил я.
– Доктор Монро, сэр, – ответил он, – я ведь ходячая кунсткамера. То, что у меня в порядке, можно написать на обороте… визитной карточки. Если есть жалобы, и вы хотите провести особое обследование, пожалуйте ко мне, сэр, и посмотрим, что я могу для вас сделать. Не каждый может сказать, что трижды болел холерой, а вылечился красным перцем и бренди. Если заставите… малюсеньких микробов чихать, они вскоре от вас отстанут. Вот моя метода лечения холеры, доктор Монро, сэр, и вам нужно взять ее на заметку, потому как у меня умерло пятьдесят моряков, когда я командовал военным судном «Хеджира» в Черном море, и знаю…, о чем говорю.