Артур Дойль – Письма молодого врача. Загородные приключения (страница 22)
Ну, до свидания, старина. Письмо получилось бессвязное и глупое, но в последнее время жизнь сделалась более спокойной и менее интересной. Возможно, к следующему письму произойдут какие-нибудь перемены.
Письмо девятое
Я припоминаю, дорогой мой Берти, что закончил свое сумбурное письмо, отправленное примерно три недели назад, словами, что в следующий раз сообщу тебе что-то интересное. Что ж, так оно и есть! Тут вовсю разворачиваются события, и у меня масса новостей. Каллингворт пойдет одним путем, а я – другим, однако с радостью говорю, что мы не ссорились. Как всегда, я начал письмо с конца, но сейчас изложу тебе все взвешенно и обстоятельно и расскажу, как все происходило.
Сначала тысяча благодарностей тебе за два длинных письма, лежащих на моем письменном столе. В них довольно мало личных новостей, но я понимаю, что твоя жизнь неделя за неделей течет счастливо, степенно и размеренно. С другой стороны, ты предоставляешь мне множество доказательств своей внутренней жизни, которая для меня куда интереснее. В конце концов, мы можем прекрасно договориться, что у каждого свое мнение. Ты считаешь доказанным то, во что я не верю. Ты считаешь поучительным то, что мне таковым не кажется. Да, я знаю, что ты совершенно искренен в своей вере. Уверен, что ты признаешь за мной то же право. Полагаю, что выживание наиболее правдивого есть постоянный закон, однако нужно признать, что действует он очень медленно.
Однако ты ошибаешься, считая, что люди, думающие, как я, составляют жалкое меньшинство. Суть наших взглядов состоит в независимости и индивидуальности суждений, так что мы не сходимся воедино, как это делают верующие, и у нас нет возможности проверить свою силу. Среди нас, несомненно, существуют все оттенки мнений. Но если ты просто включишь тех, кто в глубине души не верят в общепринятые учения, и подумаешь, что сектантские верования тяготеют скорее к злу, чем к добру, то, думаю, итоговые цифры тебя весьма удивят. Прочтя твое письмо, я составил список всех, с кем доверительно говорил на эту тему. В нем семнадцать имен, из них четыре ортодокса. Повсюду слышишь, что все церкви жалуются на отсутствие мужчин среди прихожан. Женщин в три раза больше. Значит ли это, что женщины серьезнее мужчин? Думаю, что наоборот. Но мужчины следуют рассудку, а женщины – эмоциям. Ортодоксальность сохраняется только благодаря женщинам.
Нет, не надо быть чересчур уверенным, что вас большинство. Говоря об ученых, о врачах и о профессионалах вообще, я сомневаюсь, что это большинство вообще существует. Духовенство, вращающееся в своем кругу и контактирующее лишь с теми, кто с ним согласен, не осознает, насколько его превосходит нынешнее поколение. И (с исключениями вроде тебя) это не самые слабые, а самые лучшие из молодых людей, с широким кругозором и добрыми сердцами, которые стряхнули с себя старые верования. Им невыносимы стремление к благотворительности, ограничения милостей Божиих, требования особого провидения, догматизм касательно кажущегося ложным и конфликт с тем, в истинности чего мы уверены. Мы знаем, что человек поднимается ввысь, а не стремится вниз, и в чем ценность системы взглядов, зависящих от предположения о его падении? Мы знаем, что мир был сотворен не за шесть дней, что солнце никогда нельзя остановить, потому что оно не движется, и что ни один человек не прожил три дня в чреве кита. Так что же становится с богодухновенностью книги, содержащей подобные утверждения? «Правды, хоть она меня и раздавит!»
Теперь ты видишь, к чему приводит размахивание красной тряпкой! Позволь мне сделать уступку, чтобы успокоить тебя. Я искренне верю, что христианство в его различных формах было лучшим учением в мире на протяжении долгой эпохи варварства. Разумеется, лучшим, иначе Провидение не допустило бы этого. Инженер знает, какими инструментами лучше всего пользоваться при работе с его машиной. Но когда ты говоришь, что это лучшее и последнее из используемых приспособлений, то ты слишком безапелляционен.
Теперь перво-наперво расскажу, как шла моя практика. Неделя после моего последнего письма показала спад. Я заработал всего два фунта. Но на следующей неделе мой доход взлетел до трех фунтов семи шиллингов, а на прошлой неделе я заработал три фунта десять шиллингов. Так что заработок мой постоянно растет, и я всерьез подумал, что передо мной открывается ясная дорога, как вдруг раздался гром среди ясного неба. Однако были причины, которые не дали мне слишком уж сильно разочароваться, когда это случилось, и на этом я остановлюсь подробнее.
Я, когда рассказывал тебе о дорогой моей маме, кажется, упоминал, что она очень высоко ценит честь семьи. Она и вправду пытается соответствовать уровню Перси-Плантагенетов, чья кровь, по ее словам, течет у нас в жилах. И лишь пустые карманы не позволяют ей плыть по жизни, словно знатной даме, раздавая направо и налево милости, с высоко поднятой головой и душой, парящей в эмпиреях. Я часто слышал, как она говорила (и совершенно уверен, что на полном серьезе), что скорее предпочтет увидеть любого из нас в могиле, чем вовлеченными во что-то бесчестное. Да, несмотря на всю ее мягкость и женственность, она может сделаться железной при любом подозрении на низость, и я видел, как кровь бросалась ей в лицо, когда она слышала о чьей-либо подлости.
Так вот, она узнала о Каллингвортах некоторые пробудившие в ней недовольство подробности, когда я только с ними познакомился. Затем последовало фиаско в Авонмуте, и они стали все меньше и меньше нравиться маме. Она была против моего переезда в Брэдфилд, и лишь благодаря быстроте своего решения я избежал формального запрета. Когда я туда прибыл, ее первым вопросом (после моего письма об их процветании) было – расплатились ли они с кредиторами в Авонмуте. Мне пришлось ответить, что нет. В ответном письме она умоляла меня порвать с ними, заявив, что наша семья хоть и небольшого достатка, но она никогда не падала столь низко, чтобы вести дела с человеком бесчестным и с сомнительным прошлым. Я ответил, что Каллингворт иногда говорит о том, чтобы заплатить кредиторам, что миссис Каллингворт тоже за это выступает и что мне кажется неразумным ожидать, что я откажусь от хорошего места из-за вещей, к которым не имею ни малейшего отношения. Я заверил ее, что, если Каллингворт впредь сделает что-то бесчестное, я с ним порву, и обмолвился, что отказался принять некоторые его методы лечения. В ответ мама написала довольно резкое письмо, где высказала, что она думает о Каллингворте, а я снова встал на его защиту, утверждая, что ему присущи порядочность и благородство характера. Это подвигло ее на еще более решительное послание. Наша переписка продолжалась: она нападала, я защищался, пока между нами, похоже, не стал намечаться серьезный разлад. Наконец, я воздержался от писем не от озлобленности, а потому, что решил – если дать ей время, она успокоится и, возможно, станет более разумно смотреть на ситуацию. Отец, судя по полученному от него письму, похоже, считал дело из ряда вон выходящим и отказывался верить моим рассказам про методику и назначения Каллингворта. Это двойное противодействие со стороны самых близких мне людей помогло мне быть менее разочарованным, чем если бы в другой ситуации, когда дело завершилось. На самом деле, я был настроен сам его завершить, когда за меня это сделала судьба.
Теперь о Каллингвортах. Жена его по-прежнему приветлива, и все-таки, если я не обманываюсь, в ее ко мне отношении недавно произошла перемена. Я не раз и не два перехватывал ее взгляд и замечал в нем едва ли не злобу. В двух-трех случаях я также подметил в ней жесткость, которой раньше не примечал. Не от того ли это, что я слишком уж вмешался в их семейную жизнь? Встал ли я между мужем и женой? Видит Бог, что я пытался этого избежать, призвав на помощь весь свой такт. И все же я часто чувствовал, что положение мое шатко. Возможно, молодой человек придает слишком много значения женским взглядам и жестам. Ему хочется придать каждому из них особую значимость, когда они могут являться лишь минутным капризом. Что ж, мне не в чем себя винить, и в любом разе все это скоро закончится.
А потом я заметил примерно то же самое и в Каллингворте, но он настолько странный человек, что я не придаю особого значения переменам в его настроении. Иногда он смотрит на меня с яростью, словно злой бык, а когда я спрашиваю, в чем дело, он рычит «О, ни в чем!» и отворачивается. А иногда он сердечен и дружелюбен до крайности, и я гадаю, играет он или нет. Возможно, тебе покажется, что я неблагодарно отзываюсь о своем благодетеле, мне тоже так кажется, но все же именно такое впечатление у меня и создается. Это, конечно, абсурд, поскольку какую цель они с женой преследуют, разыгрывая дружелюбие, если они его не испытывают? Однако ты знаешь, как себя чувствуешь, когда тебе улыбаются губами, а не глазами.
Однажды вечером мы зашли в бильярдную гостиницы «Центральная», чтобы сыграть партию. Играем мы примерно одинаково, так что могли бы прекрасно провести время, если бы не странный характер Каллингворта. Он целый день пребывал в мрачном настроении, делая вид, что не слышит моих слов, или же отвечал односложно и ходил туча тучей. Я твердо решил не затевать скандала, поэтому не обращал внимания на все его нескончаемые колкости, которые, вместо того чтобы умиротворять, раззадоривали его пуще прежнего. В конце партии я, желая выиграть два очка, положил шар, лежавший у самой лузы. Он вскричал, что так нельзя. Я возразил, что грех от такого отказываться, когда до выигрыша два шара, и в ответ на его не прекращавшиеся замечания обратился к маркеру, который со мной согласился. Это противодействие лишь распалило его злость, он внезапно разразился ужасными ругательствами, оскорбляя меня. Я обратился к нему: