Артур Дойль – Этюд в багровых тонах. Приключения Шерлока Холмса (страница 56)

– Ну, ничего не поделаешь. Не скажете ли, в чем меня обвиняют?

– В убийстве мистера Невилла Сент… Ну нет, только не в этом, разве что в попытке самоубийства, – ухмыльнулся инспектор. – Я служу в полиции двадцать семь лет, но это уж слишком даже для меня.

– Если я мистер Невилл Сент-Клэр, тогда, очевидно, никакого преступления не было и меня задерживают незаконно.

– Преступления не было, но произошла очень серьезная ошибка, – проговорил Холмс. – Вам бы следовало довериться своей жене.

– Дело не в жене, дело в детях, – простонал арестант. – Да помилует меня Господь, я не хотел, чтобы они стыдились своего отца. Боже! Какой срам! Что мне делать?

Шерлок Холмс опустился на койку рядом с арестантом и добродушно похлопал его по плечу.

– Если начнется разбирательство в суде, – сказал он, – вам, конечно, трудно будет избежать огласки. С другой стороны, если вы убедите полицейское начальство, что вас не в чем обвинить, не вижу, почему подробности этого дела должны попасть в газеты. Не сомневаюсь, инспектор Брэдстрит запишет все, что вы нам сообщите, и доведет до сведения начальства. В таком случае судебного процесса не будет.

– Благослови вас Господь! – горячо воскликнул арестант. – Я согласился бы на тюрьму, даже на казнь, только бы моя тайна не легла позорным пятном на детей.

До вас я никому не рассказывал свою историю. Мой отец был школьным учителем в Честерфилде, я получил превосходное образование. В юности я путешествовал, выступал на сцене, в конце концов устроился репортером в одну лондонскую вечернюю газету. Однажды издателю понадобилась серия статей о нищенстве в столице, и я вызвался их написать. С этого и начались мои приключения. Чтобы добыть материал для статей, нужно было самому освоить ремесло попрошайки. Во времена актерства я, разумеется, постиг все приемы гримирования и славился за кулисами своим искусством. Теперь мне пригодился этот навык. Я раскрасил себе лицо, а чтобы оно выглядело как можно жалостней, изобразил громадный шрам, подтянул край губы и подклеил кусочком пластыря в цвет кожи. Добавив к этому рыжие волосы и подходящее платье, я избрал себе место в самой оживленной части Сити и начал под предлогом торговли спичками выпрашивать милостыню. Я посвятил этому семь часов и, вернувшись домой, с удивлением обнаружил, что насобирал ни много ни мало двадцать шесть шиллингов и четыре пенса.

Статьи я написал и не вспоминал об этой истории, пока однажды не гарантировал вексель одного приятеля, после чего с меня судебным приказом должны были взыскать двадцать пять фунтов. Я ломал себе голову, откуда взять деньги, и тут мне пришла идея. Я выпросил у кредитора двухнедельную отсрочку, взял в газете отпуск и провел это время в Сити, прося милостыню под маской. За десять дней я набрал нужную сумму и выплатил долг.

Вообразите теперь, до чего обидно мне было возвращаться к усердному труду за два фунта в неделю, меж тем как, нанеся на лицо малую толику краски, положив на землю кепку и сидя неподвижно, я мог заработать эту сумму за один лишь день. Гордость и деньги долго боролись между собой, но доллары в конце концов победили, я бросил газетное ремесло и стал день за днем просиживать на выбранном еще в первый раз углу, внушая жалость своим изуродованным лицом и набивая карманы мелочью. О моем секрете знала лишь одна живая душа. Это был содержатель грязного притона на Суондам-лейн, где я нанял помещение, чтобы каждое утро выходить оттуда нищим калекой и каждый вечер возвращать себе облик франтоватого джентльмена. Я щедро платил ласкару за комнаты и был уверен, что моя тайна в надежных руках.

Очень скоро у меня накопились значительные суммы. Я не утверждаю, что любой нищий зарабатывает на лондонских улицах по семьсот фунтов в год (мой средний доход еще выше), но у меня были такие преимущества, как искусный грим и острый язык, который я все время оттачивал, и со временем я сделался известным в Сити персонажем. С утра до вечера в мою шапку сыпался поток пенни, перемежаемых серебром, и редкий день я не собирал двух фунтов.

С богатством росли и амбиции, я нанял дом за городом и наконец вступил в брак, меж тем никто не догадывался, чем я на самом деле занимаюсь. Моей дорогой жене было известно только, что я веду дела в Сити. Какие именно – она не имела понятия.

В прошлый понедельник я закончил работу и переодевался в комнате над опиумным притоном. Выглянув из окна, я был несказанно удивлен и испуган: на улице стояла моя жена и смотрела прямо на меня. От неожиданности я вскрикнул, вскинул руки, чтобы закрыть лицо, и кинулся к своему наперснику-ласкару с мольбой никого ко мне не пускать. Снизу донесся голос жены, но я знал, что наверх она не поднимется. Я проворно разделся, натянул лохмотья нищего, наложил грим, нахлобучил парик. В таком маскараде меня не могла узнать даже жена. Но тут мне пришло в голову, что, если комнату обыщут, снятая одежда меня выдаст. Я распахнул окно, потревожив при этом палец, который порезал утром в спальне. Потом схватил пиджак с грузом мелочи, которую успел переложить туда из кожаного мешочка, служившего мне кошельком. Пиджак я выбросил в окно, и он пошел ко дну. Остальная одежда последовала бы за пиджаком, но констебли были уже на лестнице, и вскоре – сознаюсь, к своему облегчению, – я убедился, что меня не опознают как мистера Невилла Сент-Клэра, а хотят арестовать за его убийство.

Не знаю, что еще объяснить. Я был намерен как можно дольше держаться за свой маскарад, потому и ходил с грязной физиономией. Зная, что жена будет ужасно беспокоиться, я улучил минуту, когда констебли отвлеклись, снял с пальца кольцо и отдал ласкару вместе с наскоро нацарапанной запиской, в которой заверял, что для тревоги нет причин.

– Письмо пришло только вчера, – сказал Холмс.

– Боже мой! Какую страшную неделю ей довелось пережить!

– За ласкаром следила полиция, – объяснил инспектор Брэдстрит, – и, понятно, ему надо было исхитриться, чтобы отправить письмо потихоньку. Наверное, он отдал письмо какому-нибудь посетителю-моряку, а тот вспомнил о нем только через несколько дней.

– Не сомневаюсь, так оно и было, – кивнул Холмс. – Но разве вас никогда не привлекали к ответственности за нищенство?

– Много раз, но что́ для меня штрафы?

– Тем не менее вам придется оставить свой промысел, – сказал Брэдстрит. – Если полиция согласится замять дело, с Хью Буном должно быть покончено.

– Я поклянусь в этом священнейшей из клятв.

– В таком случае, полагаю, можно надеяться, что дальше дело не пойдет. Но если вас обнаружат за прежним занятием, вся правда выйдет наружу. Мистер Холмс, мы премного вам обязаны за раскрытие истины. Хотел бы я знать, как вы до этого дошли.

– Просидев некоторое время на подушках и выкурив унцию шега, – отозвался мой друг. – Думаю, Ватсон, если мы отправимся на Бейкер-стрит прямо сейчас, то поспеем как раз к завтраку.

Приключение VII

Голубой карбункул

На третий день Рождества, утром, я зашел к моему другу Шерлоку Холмсу, чтобы поздравить его с праздником. Он, одетый в фиолетовый халат, полулежал на диване; тут же, под рукой, находились подставка для трубки и кипа смятых газет – очевидно, только что прочитанных. Рядом с диваном стоял деревянный стул, на спинке которого висела ветхая шляпа из твердого фетра самого непрезентабельного вида, изношенная и в заломах. На сиденье лежали лупа и пинцет, указывавшие на то, что шляпа попала сюда как предмет изучения.

– Вы заняты, – заметил я, – наверное, я оторвал вас от дела.

– Вовсе нет. Я рад, что могу обсудить с другом свои выводы. История вполне банальная, – Холмс указал на шляпу большим пальцем, – но в ней есть любопытные и даже поучительные подробности.

Я уселся в кресло и протянул руки к потрескивавшему огню: наступили заморозки, окна заросли ледяными узорами.

– Полагаю, – заметил я, – этот предмет, при всей своей обыденности, имеет отношение к каким-то мрачным событиям; наверное, он поможет вам раскрыть некую тайну и покарать виновного?

– Нет-нет. Никакого преступления не было, – рассмеялся Шерлок Холмс. – Это один из тех причудливых казусов, что имеют обыкновение случаться, когда на площади в несколько квадратных миль толкутся четыре миллиона человеческих существ. В таком улье можно ожидать чего угодно, среди прочего – и загадок самого поразительного свойства, не связанных, однако, с нарушением закона. Мы с такими уже сталкивались.

– И они нередки, – подтвердил я. – К их числу относятся три из последних шести случаев, о которых у меня остались записи.

– Именно. Вы намекаете на поиски документов Ирэн Адлер, странное происшествие с мисс Мэри Сазерленд и приключения человека с вывернутой губой. Что касается последнего дела, оно, несомненно, попадет в ту же категорию безобидных. Вам знаком Питерсон, отставник?

– Да.

– Это как раз его трофей.

– То есть эта шляпа – его?

– Нет-нет, он ее нашел. Владелец неизвестен. Прошу, взгляните на нее не как на потрепанный котелок, а как на загадку, требующую умственных усилий. Но сперва о том, как она сюда попала. Она прибыла рождественским утром, заодно с добрым откормленным гусем, который, несомненно, жарится сейчас перед огнем Питерсонова очага. Факты таковы: рождественским утром, около четырех, Питерсон – честнейший, как вы знаете, малый – следовал по Тотнем-Корт-роуд, возвращаясь домой после небольшой пирушки. В свете газового фонаря он увидел, что впереди идет нетвердой походкой высокий мужчина, у которого через плечо перекинут белый гусь. На углу Гудж-стрит незнакомец повздорил с небольшой буйной компанией. Один из хулиганов сбил с него шляпу; владелец гуся, защищаясь, махнул тростью и угодил ею в окно какой-то лавки. Питерсон кинулся на помощь незнакомцу, но тот, видя, что разбил стекло и что за ним гонится человек в форме, похожий на представителя власти, испугался, уронил гуся и припустил со всех ног. Вскоре он скрылся в лабиринте улочек по ту сторону Тотнем-Корт-роуд. Хулиганы при виде Питерсона тоже бросились бежать, так что за ним остались и поле битвы, и вся добыча, то есть потрепанная шляпа и превосходный рождественский гусь.