Артемий Мар – Трилогия: "Хроники Последнего Прилива" (страница 1)

Артемий Мар

Трилогия: "Хроники Последнего Прилива"

ПРЕДИСЛОВИЕ ОТ АВТОРА

Эта история началась не с идеи, а с ощущения.

С запаха моря за окном, смешанного с гарью от далёких лесных пожаров.

С чувства, что наш мир – это хрупкий черновик, и кто-то заглядывает через плечо, чтобы перевернуть страницу.

"Хроники Последнего Прилива" – попытка понять, что может быть написано на следующей.

Эпиграф:

«Мы воображали себя венцом творения, а оказались лишь неудачным черновиком в записной книжке Бога».

– из последней записи доктора Артемия Голубева.

КНИГА ПЕРВАЯ: ЧЕРНОВИК БОГА

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: СЛЕПЫЕ ДЕТИ

Глава 1. ВЫДОХ УМИРАЮЩЕГО ЧУДОВИЩА

Воздух в доме у губы Долгой был отравлен. Не химией – чем-то худшим. Он был густым, как желе, и каждый вдох обжигал лёгкие незримой сажей, словно мир дышал в последний раз. Лидия Голубева стояла у окна, вглядываясь в свинцовую гладь Баренцева моря, и думала об одном: их сын вернулся мёртвым. Тридцать три дня он считался погибшим. Тридцать три дня она молилась. А теперь он был здесь, в соседней комнате, дышащий, ходящий, и от этого было в тысячу раз страшнее.

Потому что это был не её Артемий.

Настоящая катастрофа началась не с горящих городов на экране телевизора. Не со слов дикторов об «эскалации» и «непреодолимых разногласиях». Она приползла к их порогу в ту самую ночь, когда море взбесилось по-библейски, утащив на дно и его, и разум. А теперь вернула. Изменившим.

Лидия украдкой взглянула на мужа. Алексей, инженер, строивший маяки для этого негостеприимного моря, сидел в кресле, сломанный. Его сильные руки беспомощно лежали на коленях. Он смотрел на экран, где мир медленно сползал в войну, но его взгляд был пуст. Он понял. Война на экране – лишь тревожный шум, фон. Настоящая же пришла к ним в дом. И смотрела на них глазами их сына.

Она вспомнила то утро. Как на пороге стояла его фигура, залитая бледным, больным светом полярного утра. Худая, почти прозрачная. Кожа отливала мертвенной синевой и была холодной и влажной на ощупь, как у глубоководной рыбы. Но самое страшное – глаза. В них плавала муть, а взгляд был устремлён куда-то сквозь неё, сквозь стены, в иную реальность.

И его голос. Звук, от которого стыла кровь.

«Мать, – сказал он, и тысячи ракушек, казалось, перетирались под водой в его горле. – Меня забрали те, кто был до нас. Те, кто смотрит на нас из бездны».

За стеклом, в серой мути полярного дня, носились чайки с хриплым, надорванным карканьем. Лидии казалось, они выклёвывают последние остатки прежнего мира. Того мира, где её сын был просто океанологом на заброшенной станции, а не вестником чего-то древнего и невыразимо чужого.

И теперь это Нечто дышало в их доме. И с каждым густым, тяжёлым вдохом Лидия чувствовала: это только начало. Начало конца, выдыхаемого умирающим чудовищем, которое открыло глаза на дне моря.

Глава 2. КАМЕННОЕ СЕРДЦЕ ОКЕАНА

Алексей Голубев наблюдал за сыном с растущим, тошнотворным отчаянием, которое подступало к горлу комом. Этот мальчик, когда-то с восторгом разбиравший старые радиоприёмники, чьи пальцы могли заставить заговорить любую сломанную технику, этот Артём, с детства панически боявшийся даже зайти по колено в ледяное, колючее Баренцево море, теперь проводил дни на обрывистом берегу, неподвижный, как скала, о которую разбивались волны. Он стоял, повернувшись лицом к серой пустоте, в то время как по радио, из старого репродуктора «Ригонда», хрипло передавали сводки о применении кассетных боеприпасов под Курском. Грохот накатывающих волн, шум прибоя и ветра сливался с грохотом взрывов из динамиков, создавая единую, оглушительную симфонию конца, и Алексей не мог понять, где кончается море и начинается ад.

Его сын был не просто «не в себе». Он был маяком для чего-то другого.

А потом Артемий начал рисовать. Не пейзажи или портреты, какими он увлекался в юности, а сложные, пульсирующие, почти живые узоры. Он выводил их на стенах своей комнаты, на полу, на оборотной стороне обоев чем-то липким и тёмным, пахнущим йодом, гниющими водорослями и чем-то ещё – сладковатым и омерзительным, как запах разложения на берегу после шторма. Узоры напоминали то ли карты звёздного неба, видимые со дна океана, то ли нейронные сети неведомого, колоссального существа, то ли схемы непостижимых машин. Иногда, глядя на них при определённом свете, Алексею чудилось, что линии шевелятся, перетекают одна в другую, словно пытаясь что-то сообщить.

Но настоящий удар, леденящее открытие, принесла не эта тихая безумная работа. Его принесла Маша.

Дочь-подросток вбежала в дом, сжимая в ладонях находку. Она была похожа на идеально отполированное яйцо из чёрного обсидиана, размером с кулак. Но она была неестественно тёплой, будто только что извлечена из чьего-то тела, и тяжёлой, несоразмерно своему объёму.

«Папа, он разговаривает, – выдохнула Маша, её глаза горели не страхом, а восторгом ужаса. – Не словами. Как песня, которую ты слышал всегда, но забыл».

Алексей, инженер, веривший в вес, плотность и законы физики, с сомнением поколебавшись, взял камень. И мир перекосился. Ладони, привыкшие к холодному металлу и шершавому бетону, вздрогнули. Камень вибрировал. Ему показалось, будто он держит чьё-то ещё бьющееся, живое сердце. От камня исходила едва уловимая вибрация, отзывавшаяся скулящей нотой в костях. В его гладкой, как стекло, поверхности пульсировали тончайшие сине-зелёные прожилки, словно вены. Ритм был медленным, неровным – ба-дум… ба-дум-дум – точь-в-точь как аритмичное сердце. Он держал в руках чужое, каменное сердце, выброшенное океаном.

И в этот миг из комнаты Артемия донёсся звук. Не человеческий. Низкое, булькающее щелканье, каким дельфины видят мир на эхолокации. Сын стоял в дверном проёме. Его мутные, устремлённые в никуда глаза теперь были прикованы к камню. В них вспыхнула искра. Это была искра совпадения. Деталь встала на место в чудовищном механизме.

Камень в руке Алексея дрогнул сильнее, его пульсация участилась, словно отозвавшись на зов. Алексей понял, что держит не просто артефакт. Он держит ключ. И дверь, которую он мог открыть, стояла перед ним в образе его сына.

Глава 3. ПЕРЕЗАГРУЗКА

Маша боялась спать. Раньше ночь была её убежищем, временем, когда можно было мечтать, читать при свете настольной лампы, слушать музыку в наушниках, отгораживаясь от скуки и тягот жизни в заполярной глуши. Теперь же, когда в эфире оставались лишь экстренные сообщения о новых бомбардировках, прерываемые гимнами и патриотическими маршами, дом наполнялся гулом. Низким, вибрационным, исходившим словно из-под земли, из самых фундаментных плит, заложенных её отцом. Этот гул входил в резонанс с тёплым камнем, который она спрятала в шкатулку, заставляя его светиться тревожным, учащающимся синим светом. Он проникал в кости, в зубы, отзывался в висках навязчивой, монотонной нотой, похожей на звон в ушах, но исходящим не изнутри, а извне, из самой планеты. Мир не просто сходил с ума – он перестраивался на клеточном уровне. И её брат был проводником.

Краны в доме Голубевых запели. А потом из кранов потекла солёная вода. Сначала тонкой, ржавой струйкой, с пузырьками воздуха, потом – мощным, непрерывным потоком, несущим с собой мелкий песок, обломки ракушек и тот же сладковато-гнилостный запах, что исходил от рисунков Артемия. Алексей бегал по дому, сжимая в руках разводной ключ, пытаясь перекрыть задвижки, но вода шла отовсюду – из кранов на кухне и в ванной, из душа, даже из унитаза. Она пахла океаном и чем-то ещё – чем-то бесконечно старым, прапамятью Земли, временами, когда континенты были юны и безжизненны. Дом на берегу, построенный им на века, превращался в аквариум для чего-то незримого.

Артемий заговорил в ту самую ночь, когда радио, захлебнувшись сиренами, объявило о всеобщей мобилизации. Он вышел в гостиную, где завывание репродуктора смешивалось с рёвом воды из кранов. Его голос был чужим, скрипучим, но в нём появилась страшная, нечеловеческая ясность, Артемий впервые заговорил связно.

Он рассказал им правду. Ту, что не уместилась бы в сводках новостей.

Они не прилетели из космоса. Они всплыли. Из чёрных бездн Марианской впадины, из вечного мрака и чудовищного давления, из тех мест, где жизнь кормится теплом земного чрева. Они были старше гор. Старше динозавров. Старше самой жизни на суше. Они не были «инопланетянами» – они были разумным Океаном, первичным сознанием Земли, её первым дыханием и последней мыслью.

«Они не сердятся, – говорил Артемий, и его глаза, казалось, видели не их, а бесконечные просторы подводных царств. – Они разочарованы. Мы были их надеждой, их лучшим творением. Они дали нам всё – этот прекрасный мир, разум, душу, способность любить и творить. А мы превратили рай в ад. Мы не развивались – мы деградировали. Мы не созидали – мы уничтожали. И теперь, когда наша болезнь стала смертельной для нас самих и заразной для них, они решили нас… перезагрузить. Стереть неудачный файл и начать заново».

Лидия смотрела на сына, и слёзы текли у неё по лицу. Но это были не слёзы по пропавшему мальчику. Она плакала от ужасающего прозрения, поняв, что её мальчик не просто сошёл с ума. Он стал пророком, гласом той силы, против которой ядерные бомбы были всего лишь детскими хлопушками. Гласом той самой материнской-и-смертельной силы, для которой наша война – всего лишь предсмертная агония клетки в организме, который уже решил её отторгнуть.