Артем Стрелец – Один всегда не возвращается (страница 3)

Даже в общежитии, куда я попал сразу после распределения, условия были лучше. И теплее. И чище. Там хотя бы пахло людьми, а не машинным жиром и пылью.

Похоже, Стажёров тут действительно не любят. Может, в самой каюте будет получше?

Нет.

Никакого «получше» не было.

Метр на два – вот она, моя каюта. Узкая, как гроб. Слева в стену вмонтирована вертикальная койка – спальное место, если это вообще можно так назвать. Металлические ремни, крепящие тело во время движения состава, болтались, будто виселицы. Я застыл на пороге, не решаясь войти. Вот оно. Моё "крутое" место на всю оставшуюся жизнь.

Всё, что было до этого – восторг, воодушевление, иллюзия элитной должности – вдруг словно по наклонной пошло вниз. Мгновенно, без тормозов. Я действительно должен жить в этом? В этом железном ящике? Даже рабочие, обслуживающие сточные воды, жили в лучших условиях – у них хотя бы было место, чтобы лечь, а не пристёгиваться к стене, как груз.

Что это – проверка? Издёвка?

Я опустил руки. Спальный мешок, вещи, выданная форма – всё выскользнуло и с глухим стуком осело на полу, почти у моих ног. Вся моя скудная собственность заняла почти всё свободное пространство каюты.

В голове клокотало. Мысли метались, мешались, как вода в перегретом баке. Одна часть меня бушевала, кричала: "Уйди! Возмутись! Ты же лучший, ты окончил курс с отличием!". А вторая – холодная, взрослая – уже тихо шептала: "Это элита. Это твоя должность. И ты здесь навсегда. Привыкай".

Но как?

Как к этому привыкнуть, когда вместо кровати – вертикальный гроб?

Когда стена – твой шкаф, твоя опора и твой потолок одновременно?

Вы издеваетесь, да? Вы правда хотите, чтобы мы стали такими же, как вы?

Но, как это часто бывает, победила не гордость и не бунт, а покорность. Та самая, вбитая в нас годами учёбы, построений, правил и повторений. Я молча собрал свои вещи, как мог, и аккуратно сложил их в угол каюты. Развернул спальный мешок, уложил ремни на койке, примерился.

Выяснилось, что не всё так страшно. Да, лечь горизонтально было невозможно, но если просто облокотиться на стену, закрепиться и немного согнуть колени – жить можно. Сносно. Ну, наверное. Если привыкнуть.

Я решил умыться. Хотелось смыть остатки похмелья и какой-то липкой, тягучей тревоги, которая проникала в каждую щель моего организма, словно вагон пытался заполнить меня собой изнутри. Он дышал, вибрировал, гудел где-то под полом, и казалось, будто он слушает.

Я плеснул холодной водой на лицо, вытерся рукавом формы, стряхнул остатки тяжести с плеч. Стало чуть легче – физически. А вот внутри всё равно свербило. Что ждёт дальше? С кем придётся работать? Кто в этой команде главный, кто опасен, кто просто молчит?

Оставалось минут десять. Самое время выдвигаться. Надо найти главный зал, где, как мне уже сказали, состоится первое совещание. Наверное, будет представление команды, вводный инструктаж. Или что-то другое. Никто не объяснил, чего именно ждать.

Но сейчас – главное выйти вовремя. И постараться не заблудиться.

Я вышел из каюты и сделал только шаг, как чуть не получил по лбу внезапно выдвинувшимся люком сверху. Молниеносно дёрнулся в сторону. Из проёма сверху, скрипнув, спустилась узкая лестница, а за ней – знакомый, громкий и по-своему тёплый голос:

– Кирюха, ты тут? Не зашиб?

Услышав голос Остапыча, я невольно улыбнулся. Как-то сразу стало легче – будто кто-то сбросил с плеч лишний груз.

– Да всё нормально

– Ну и отлично, – хмыкнул он. – Решил, так сказать, помочь тебе на первых порах. Сам когда-то был таким же. Залезай, проведу тебя в главный зал. Тебя ведь туда направили?

– Да, – сказал я, прижимаясь к холодной стенке узкого коридора и пытаясь протиснуться к лестнице. Сквозь паутину труб и проводки, между металлическими ступенями, на меня сверху смотрело знакомое, чуть помятое, но добродушное лицо Остапыча. Он улыбался, и от этого внутри как-то потеплело. Я подтянулся и полез вверх.

– Ты на них не обижайся, – сказал Остапыч, когда я вылез и оказался в другом отсеке вагона – гораздо просторнее. Здесь, под потолком, мелькали лампы, балки, панели с приборами, инструменты и крепления. Везде что-то щёлкало, мигало, шипело. – Работа у них такая, понимаешь? Суровые ребята. Но ты скоро сам всё поймёшь.

Я стоял, оглядывая помещение. Такое ощущение, что попал в музей передовой техники – даже в школе на уроках технологии у нас не было столько экранов и панелей.

– Нравится? – спросил он с прищуром.

– Да, – ответил я коротко, но искренне.

– Мне тоже всегда нравилось. Все эти штуки, механизмы, схемы… Ещё с детства, со школы. Вот и попал в распределение на вагон, – он поправил робу, развернулся и шагнул к незаметному люку сбоку.

– Пошли, а то Яков Саныч не любит ждать. Суровый мужик, но толковый. И не серчай, если кто груб. Тут, сам понимаешь, обстановка – не мёд. Считают, будто мы тут только и делаем, что медленно лошарим. Эх, мёда бы сейчас, – вдруг мечтательно выдохнул он, запрокинув голову к потолку.

– Так что просто встройся в команду, – продолжал он. – Выполняй, что прикажут, не выпендривайся. А как прибудем в первое убежище, там уже и освоишься.

– Убежище?

– Ага, – Остапыч почесал затылок. – Ну… они бывают разные. Увидишь. У тебя всё ещё впереди – новые впечатления, ощущения… и не только, – снова подмигнул, слегка толкнув меня локтем.

Он свернул в сторону и махнул на прощание:

– Тебе налево. Не потеряйся. Удачи, стажёр.

И исчез в лабиринте металла, оставив за собой запах масла и лёгкую, почему-то родную тишину.

Я постоял ещё с минуту, дал себе немного времени прийти в себя. Потом развернулся и пошёл вперёд по коридору, свернув налево, как и говорил Остапыч. В голове я всё ещё держал его инструкции – чётко, по пунктам, как если бы повторял их перед экзаменом.

По моим прикидкам, я пришёл вовремя. Возможно, даже с запасом. Не задерживаясь, я подошёл к массивной створке, повернул круглый механизм, похожий на шлюзовую ручку, и вошёл внутрь.

И сразу понял – я попал в другое измерение.

Это был не просто зал – целый штаб, вырезанный из корпуса вагона. Помещение освещалось по периметру ровным, мягким светом, но потолок терялся во тьме, будто у него не было конца. В центре – массивный круглый стол из тёмного металла с красноватыми прожилками, вокруг которого располагались одинаковые чёрные кресла, строгие, будто вытесанные из угля.

По стенам – ряды шкафов, стеллажей, узкие стойки с экранами и гравированными табличками. От всего веяло сдержанной мощью. Это был не учебный класс, не офис. Это было место принятия решений, место, где всё происходящее снаружи, в пустошах и между убежищами, становилось цифрами, приказами и маршрутом.

Я невольно приоткрыл рот.

Оцепенел.

Это было по-настоящему впечатляюще.

Удивительно.

      И, в каком-то смысле, пугающе.

Всё выглядело так, словно я шагнул в одну из тех старых картинок, что нам когда-то показывали на занятиях – «визуализация командных отсеков времён до Падения». Но сейчас это было не картинка, а реальность, в которой я оказался – живой, молодой, глупо ошарашенный и совершенно неподготовленный.

3

– Сверка, – глухо и неожиданно раздался голос из потолочного динамика. Я вздрогнул – не столько от звука, сколько от того, как резко изменился воздух вокруг. Словно невидимая волна прокатилась по помещению, прорезав прежнюю тишину чем-то сухим, холодным, заранее заготовленным. Голос был ровный, будто записанный заранее, без единой эмоции.

В этот момент присутствующие, до того словно замершие фигуры, будто проснулись. Они без слов начали действовать синхронно, как по команде. Один за другим подняли руки и приподняли рукава форменных камзолов. На запястьях – обычные, видавшие виды наручные хронометры. Металлические корпуса, поцарапанные стёкла, местами затёртые ремешки. Кто-то носил часы на правой руке, кто-то на левой.

Каждый по очереди заговорил. Голоса звучали сухо, безэмоционально, как команды:

– Шесть.

– Шесть.

– Пять.

– Шесть.

– Четыре.

Последний – тот, что сидел в центре за столом, – суровый, широкоплечий мужчина с седыми висками и взглядом, в котором не было ни тени сомнений, заговорил последним:

– Один.

Он произнёс это твёрдо, глядя прямо перед собой, не поворачивая головы. Судя по всему, это и был Яков Саныч – тот самый, о котором предупреждал Иван. Его голос прозвучал как приговор, короткий и окончательный.

Я задержал взгляд на нём. Он оставался неподвижен, сидя в глубине зала, будто врос в кресло с суровым, напряжённым лицом, в котором читалась не столько злость, сколько отстранённость, усталость, накопленная годами. Было в его позе что-то окончательное, не подлежащее сомнению – так может сидеть только человек, прошедший через многое и уже не ждущий ничего нового.

Он казался частью интерьера – неотъемлемой деталью этого зала, где всё было чуждо привычной мне обстановке. Здесь не пахло машинным маслом, потом или чем-то ещё из рабочего пространства вагона. Воздух был странно приятным – насыщенным чем-то дорогим, что я не мог точно распознать. Лёгкий аромат старой древесины, может быть, или пряных специй. Что-то тонкое, незнакомое – как из мест, куда таких, как я, обычно не пускают. Это был не привычный мир технических отсеков, а другой – высокий, закрытый, почти сакральный.