Артем Стрелец – Один всегда не возвращается (страница 2)

На мужчине была замызганная технарская кепка, выцветшая от времени и пота, серая роба с засаленными рукавами и старыми шевронами, а на ногах – сбитые, видавшие всё ботинки. Он выглядел так, словно родился здесь, в вагоне, и с тех пор ни разу не выходил наружу.

Этот человек явно был здесь не новичком. И всё в его облике – от тяжёлой ладони до лёгкой иронии во взгляде – только подтверждало это.

Я только смог криво улыбнуться, когда он подтолкнул меня вперёд, в сторону стоящего у пара, покрытого копотью вагона. Он уже давно ждал своего часа – пар поднимался из-под него медленно, вяло, как дыхание зверя перед пробуждением.

– Как звать-то тебя? – спросил он на ходу, не оборачиваясь.

– Кирилл, – ответил я, повышая голос: гул на платформе усилился, мимо нас сновали рабочие, кто-то что-то тащил, кто-то переговаривался, звенели инструменты. Мы петляли между ними, как по трещащему от шума айсбергу, как по льду, – по таким вещам нам рассказывали в школе, но всё это теперь было не теоретической байкой.

– Кирилл… нормально, – протянул он, словно смаковал имя. – Я – старший машинист. Иван Остапович. Но можешь просто Остапыч звать.

Я хотел продолжить разговор, но в этот момент между нами прошёл клуб пара. Густой, тяжёлый, пахнущий железом и гарью. Он заслонил Остапыча, и я на мгновение потерял его из виду.

Вагон занимал почти всю длину платформы. Он напоминал заклёпанный исполинский гроб из тёмной стали – вытянутый, тяжёлый, словно вырезанный из цельного блока металла. Спереди и сзади к нему были подсоединены массивные, закопчённые отсеки – бронированные модули, каждый не десяти метров в длину и шести в высоту. Вместо окон – амбразуры с оплавленными краями, словно они уже не раз знали бой. Вдоль борта – несколько автоматических турелей, спрятанных в подвижных кожухах. Даже в режиме покоя они выглядели настороженно, как животное, готовое взвиться в ярости от любого движения.

Весь состав казался не машиной, а существом, родившимся не в цеху, а во мраке. Ощетинившийся стальной ёж, готовый в любую секунду расправить шипы и вонзиться в гниющее нутро внешнего мира. Это был не просто транспорт – это был механизм выживания, бронепоезд, несущий на себе следы множества сражений, и при этом – несломленный.

Вокруг него сновала масса рабочих – люди в стандартной серой робе с эмблемами убежища 307. Похоже, никто не руководил ими вслух, но каждый знал своё место, как будто весь процесс был заранее прошит в их головах. Подгоняли оборудование, проверяли крепления, что-то переносили. Всё гудело, кипело, скрежетало, и от этого грохота казалось, что сам воздух вокруг вибрирует.

Чуть поодаль, в стороне от общего потока, стояли шесть человек. Кто-то сидел прямо на ящике, кто-то прислонился к стене, двое неспешно курили. Курили – да, именно так. Я заметил сигареты в их пальцах и смог разглядеть тонкие струйки дыма, поднимающиеся вверх, теряясь в паровом мареве.

Я, конечно, слышал про это – на занятиях преподаватели иногда упоминали курение. Быстро, вскользь, с насмешкой. Мол, дурная привычка погибшей эпохи, унаследованная от тех, кого у нас называли предтечами – людьми, что когда-то построили первые уровни убежища, а потом исчезли. Чтобы не повторить их ошибок, курение в пределах убежища было строго запрещено. Не только из-за вреда – в первую очередь потому, что такие привычки хранили дух старого мира, от которого нас учили отказываться.

Но вот они – шесть человек. И курят. Спокойно, уверенно, будто на это есть разрешение.

Рабочими они не были – их форма отличалась: тёмно-синие комбинезоны с черным отливом, а на воротниках – золотые вышивки. Даже с расстояния, я смог разглядеть цифры 307, вшитые на плечах каждого.

Это были не просто сопровождающие. Это были команда сопровождения.

Их фигуры чётко вырисовывались на фоне пара и суеты, как будто они были из другого материала – не из мяса, не из костей, а из чего-то более плотного. Более настоящего.

И я… я должен был стать одним из них.

– Вот и твои, так сказать, наставники, – раздался голос Остапыча у меня за спиной. Он появился неожиданно, будто вырос из металла, как часть самого вагона. Казалось, он одновременно и зевал, и ухмылялся, лениво скользя по мне взглядом.

– Шевели ногами, стажёр, не мни пол. А я пока к себе – надо прогнать все системы, глянуть, как они там… – Он говорил спокойно, без спешки, словно всё происходящее было частью отрепетированной много лет назад сцены. – Ну, держись. Первый раз всегда тяжёлый.

Он подмигнул – хитро, по-своему по-доброму, но как-то так, будто знал нечто, чего я пока не понимал. Потом положил мне тяжёлую руку на плечо, легко, но настойчиво развернул в сторону группы из шести человек и подтолкнул вперёд.

На секунду я замер. Стоял, прижимая к груди вещмешок, будто это был единственный якорь, не дающий мне упасть назад. Но что-то внутри – может, злость, может, страх, переодетый в гордость – щёлкнуло. И я решительно шагнул вперёд.

Я двинулся ближе к группе – к тем самым, кто сразу бросался в глаза на фоне общей серой массы рабочих, снующих вокруг вагона. Они стояли особняком, словно были отгорожены от всей этой суеты невидимой чертой, за которую никто не решался переступить. Каждый из них смотрел в разную сторону: кто в пол, кто в вагон, кто в пустоту. Мирно, будто всё происходящее не касалось их вовсе. Я остановился перед ними, набрал в грудь воздуха и уже открыл рот, чтобы заговорить…

Но не успел.

Один из них – седой, с тяжёлым, почти каменным лицом – медленно поднял на меня взгляд. Его глаза были серыми, почти прозрачными, и смотрели из-под нависших седых бровей. Ни одна мышца на лице не дрогнула. Только губы слегка шевельнулись:

– Вход номер четыре. Каюта два. Через полчаса – в главном зале на совещание.

Я попытался что-то сказать. Поздороваться. Представиться. Хоть как-то зацепиться за общение. Но его взгляд был настолько тяжёлым и прямым, что буквально прибил меня к бетонному полу платформы. Я кивнул, неуверенно, словно извиняясь, и, опустив голову, двинулся к вагону.

Ноги стали ватными. Каждый шаг давался с усилием, как во сне, когда пытаешься бежать, но вязнешь. Я искал глазами нужную отметку – вход номер четыре, каюта два. Моё новое место.

Остальные из этой группы даже не взглянули в мою сторону. Один из них глубоко затянулся сигаретой – настоящей, дымящейся, с тлеющим красным кончиком. Они просто продолжили стоять, будто я – пыль, что осела на ботинки.

Ни слов. Ни жестов. Ни намёка на приветствие. И только дым, вьющийся в паровой тишине.

Команда у меня, похоже, подобралась ещё та. Вливаться в неё придётся долго – это я понял сразу, с первого взгляда. Те шестеро, что стояли у вагона, казались монолитом. Глухая стена. Они не ждали новичков, не интересовались, кто я и откуда. И, судя по выражениям лиц, им было абсолютно всё равно, доживу я до первой смены или нет.

Хорошо хоть старший машинист – нормальный мужик. Как его звали? У меня всегда была беда с именами, особенно на первых знакомствах. Всё вылетает из головы, как только отворачиваешься. Вот и сейчас, выискивая вход в свою каюту я пытался вспомнить как его звали.

Когда взгляд упал на вырезанные цифру «4» над люком входа, в голове словно что-то щёлкнуло: Остапыч. Иван Остапович. Точно. Он сам сказал – можно просто Остапыч. Надеюсь, с ним сработаемся. Если что – буду держаться рядом с ним, хотя бы первое время. Лучше так, чем молча месить воздух рядом с теми шестью, кто даже не повернул головы в мою сторону.

Внутри вагона было тепло и странно душно. Воздух казался плотным, пахло металлом, маслом и чем-то чужим, неуловимо живым. Я почувствовал, как по спине медленно ползёт влага, будто сам вагон чувствовал – я здесь чужой. Первое знакомство с остальными прошло… никак. Но теперь это не им решать. Распределение состоялось. Хотят они того или нет, но я – часть этого вагона. Их часть. И им придётся мириться с этим.

Пусть громко звучит, но распределение – это на всю жизнь. Его не меняют просто так. Только по болезни. Или по смерти. Первое – не про меня. Разве что пару раз валялся в лазарете с температурой, да и то – не всерьёз, в отличие от некоторых сверстников. Возможно, это и сыграло свою роль при распределение.

И вот теперь я здесь – в команде сопровождения вагона 307. На самой крутой и самой рискованной должности в убежище.

Мысль о том, что я действительно попал на крутое место, вдруг всплыла в голове – резко, как будто пробилась сквозь весь шум и неуверенность. И с ней – всё остальное отступило. Тревога, неловкость, страх перед новой командой… всё это будто выветрилось. Да пусть себе будут такими – серьёзными, хмурыми, чужими. Распределение не меняют. Оно окончательное. Так что сработаемся. Рано или поздно. А если нет – привыкну, вытерплю.

Пройдёт время – и я тоже стану таким. Спокойным. Холодным. Настоящим.

А пока у меня есть только полчаса и собственная каюта.

Надо хотя бы понять, где она.

Я шагнул внутрь. Коридор, мягко говоря, не впечатлял. Узкий, с тусклым освещением и металлическими стенами, чуть ржавыми у швов. Пространства – как в гробу. Развернуться толком невозможно. Всё – по военному: строго, практично, без сантимента. Прямо передо мной – узкий проход, по бокам две одинаковые двери, каждая с выгравированным номером. Справа – "2", моя. В конце коридора – тупик с табличкой "УНИЧТОЖИТЕЛЬ" и металлический отсек, напоминающий душевую кабинку вместе с унитазом.