Артем Савенков – Женщина в скафандре. Освобождение души (страница 4)
Но снаружи не было ничего. Только неподвижное тело и тихие, прерывистые всхлипывания ее мужа, который думал, что остался один.
Книга 2: Скафандр
Часть 3: Стеклянный ящик
Глава 7. Возвращение в клетку
Возвращение домой было похоже на въезд в музей восковых фигур, где все экспонаты были слепками ее прошлой жизни. Максим осторожно ввез коляску в прихожую, и Анну окутал знакомый запах – кофе, старой древесины и лака для паркета. Но теперь к нему примешивались лекарственная горечь, исходившая от нее самой, и запах новой, чужеродной мебели – этой уродливой, скрипучей коляски.
Он принес ее в гостиную. Комната была прежней, но воспринималась иначе. Все было слишком высоким, слишком далеким. Ее любимый диван, на котором она любила читать, теперь возвышался как неприступная гора. Книжные полки упирались в потолок. А большое венецианское зеркало, в котором она когда-то ловила свое отражение, теперь показывало лишь странную, неподвижную куклу в инвалидном кресле, укутанную в плед. Чужую.
Максим поставил коляску у стены, аккуратно, как выставляют дорогую вазу.
– Вот и дома, Анечка, – произнес он тихо, поправляя плед на ее коленях. Его пальцы коснулись ее руки, и она почувствовала это прикосновение как удар тока – единственную точку контакта с реальностью. Но он тут же убрал руку, словно обжегшись. – Все будет хорошо. Я обещаю.
Он говорил это больше для себя, чем для нее. Потом его телефон зазвонил, и он, бросив на нее полный вины взгляд, вышел из комнаты, оставив ее одну.
Одиночество в четырех стенах, когда ты не можешь пошевельнуться, – это особый вид пытки. Взгляд, лишенный возможности отвестись, упирался в белую стену напротив. На ней была та самая, едва заметная трещина, идущая от потолка. Раньше она ее не замечала. Теперь трещина стала ее вселенной. Она изучала каждую ее неровность, каждый изгиб. Это был ее пейзаж, ее горизонт. Иногда по трещине ползла муха, и Анна следила за ней с завистью дикого зверя, запертого в клетке. Муха могла улететь. Она – нет.
Через некоторое время в комнату вошла Мария. Она остановилась в дверном проеме, скрестив руки на груди, и окинула Анну долгим, невыразительным взглядом. На ней был тот самый шелковый халатик Анны.
– Ну что, сестренка, вернулась, – произнесла она без тени теплоты. – Думала, тебя в каком-нибудь спецучреждении определят. А Максим, я смотрю, решил героем быть.
Анна молчала. Внутри нее все сжималось в тугой, болезненный комок. Она видела, как взгляд Марии скользнул по коляске, по ее неподвижным рукам, и в ее глазах мелькнуло что-то похожее на брезгливость.
– Лежишь тут теперь, как царевна Несмеяна, – продолжила Мария, подходя ближе. – А мы тут все за тебя хозяйничать должны. Максиму готовить, убираться… Ты хоть понимаешь, как нам теперь тяжело?
– Ничего не скажешь, конечно, – вздохнула Мария, словно отвечая на ее безмолвный крик. – Ну ладно, лежи. Только не смотри так укоризненно. Сама виновата. Кто по ночам по сомнительным районам шляется?
Она повернулась и вышла, оставив за собой шлейф дорогого парфюма, который теперь казался Анне ядовитым. Дверь в гостиную не закрылась до конца, и оттуда донеслись приглушенные голоса.
– …не могу постоянно тут сидеть, Маша! – это был голос Максима, сдавленный, усталый. – Работа, кредит за квартиру… Ей нужен постоянный уход!
– А я что? Я сиделка? – огрызнулась Мария. – Я свою жизнь должна поставить на паузу? Ты же видишь, в каком она состоянии. Это уже не человек, а растение. Овощ.
Слово повисло в воздухе, тяжелое и уродливое, как пуля.
– Макс, ты должен подумать о себе. Это же безнадежно. Рано или поздно ее придется куда-то пристроить.
Максим ничего не ответил. Он просто тяжело вздохнул. И этот вздох для Анны прозвучал громче любого согласия.
Щелчок. Дверь в ее комнату закрылась, оставив ее снова наедине с белой стеной и трещиной. Но теперь трещина казалась не просто деталью интерьера. Она была метафорой ее жизни. Ее семьи. Ее собственного разума, запертого в разрушающейся оболочке.
Она смотрела в стену, а внутри нее бушевал ураган из ярости, отчаяния и бессилия. Она была жива. Она все понимала. Она слышала, как ее называют овощем, и чувствовала, как рушится все, что она так тщательно выстраивала. И не могла сделать абсолютно ничего. Кроме как смотреть на эту чертову трещину. И ждать. Ждать чуда, которого, судя по всему, никто не собирался совершать.
Глава 8. Две недели у стены
Дни слиплись в однородную, липкую массу времени, лишенного привычных вех – утра, дня, вечера. Их отмечали только смены света за окном: тусклый рассвет, на несколько часов заполнявший комнату серым, безрадостным светом, и постепенно сгущающиеся сумерки, превращавшие белую стену перед ней в подобие гигантского, беззвездного ночного неба.
Две недели.
Ее вселенная по-прежнему ограничивалась трещиной в стене. Она знала ее уже наизусть. Каждый мелкий изгиб, каждое ответвление, похожее на реку на старинной карте. Верхняя часть, у потолка, была темнее, будто когда-то там протекала вода. Потом трещина делала резкий зигзаг, словно дрогнула рука у невидимого картографа, и устремлялась вниз, к плинтусу, где терялась в тени. Иногда, когда солнце било под определенным углом, штукатурка вокруг трещины отливала перламутром, и на мгновение Анне казалось, что она смотрит в драгоценную, испещренную прожилками раковину. Но свет перемещался, и раковина снова превращалась в старую, побеленную стену в квартире, которая когда-то была ее домом.
Ее тело было склепом. Склепом, в котором томился ее живой, ясный, отчаянно бодрствующий разум. Мысли текли беспрестанно, как подземная река, не находящая выхода на поверхность. Она вспоминала.
Воспоминание было таким ярким, таким осязаемым, что на секунду она почти почувствовала то тепло. А потом взгляд снова натыкался на трещину. На серую, безжизненную стену. Контраст был настолько жестоким, что внутри все сжималось в тугой, болезненный комок. Это было похоже на то, как если бы душа умершего человека могла наблюдать за своей прежней жизнью через замочную скважину, не имея возможности вернуться.
Утро восьмого дня. Максим, перед уходом, подошел к ней. Он выглядел уставшим, его лицо было осунувшимся, тень щетины делала его старше. Он аккуратно, почти с благоговением, покормил ее с ложечки безвкусной, теплой овсяной кашей.
– Вот и все, Анечка, – тихо сказал он, вытирая ей уголки губ салфеткой. Его прикосновение было единственным, что связывало ее с миром живых. – Маша, – он повернулся к сестре, которая с чашкой кофе в руках наблюдала за этим с безразличным видом, – в обед, пожалуйста, не забудь. Йогурт в холодильнике, тот, что детский, фруктовый.
– Да-да, конечно, – буркнула Мария, даже не глядя на него. – У меня своих дел полно.
Максим вздохнул, наклонился, и его губы на секунду коснулись ее лба. Это было похоже на прикосновение призрака – легкое, почти неосязаемое.
– Я скоро, – пообещал он и ушел.
Дверь закрылась. В квартире воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов в коридоре. Мария прошлась по комнате, что-то напевая под нос, потом Анна услышала, как она включила телевизор в гостиной.
Шли часы. Солнечный зайчик медленно прополз по стене, осветив трещину, и так же медленно уполз в сторону. Обед. Анна ждала. Она мысленно представляла себе холодильник, белую баночку с йогуртом. Она уже почти чувствовала его прохладный, сладковатый вкус, единственное маленькое удовольствие в этом аду.
Но шаги в коридоре не приближались. Телевизор продолжал бубнить. Потом Мария, уже одетая, на каблуках, мелькнула в дверном проеме.
– А, черт, йогурт… – донесся ее бормочет себе под нос. Анна внутри встрепенулась.
Щелчок входной двери. Ее оставили одну. Полностью одну. Наедине с нарастающим чувством голода.
Сначала это было просто легкое неприятное ощущение, фон. Но к вечеру голод превратился в настоящую пытку. Он был не таким, как у здорового человека – острым, локализованным. Нет. Это было глухое, давящее чувство пустоты, разлитое по всему телу, свинцовая тяжесть в желудке, от которой начинало слегка подташнивать. Она не могла даже постанывать от голода. Она могла только чувствовать его, часами, смотря на свою трещину, которая теперь казалась зловещей паутиной, опутавшей ее мир.