Артем Рудик – Падение (страница 6)

– В последнее время я начал думать. что мои заканчиваются ещё хуже.

– Ну… с хижиной под Плесецком так и получилось, mate. – тилацин пожал плечами, – В любом случае кое-что я предложить могу. Если вы хотите выбраться из города или хотя бы просто выжить, вам, то есть нам всем, нужны друзья. В Москве, не подвергнувшейся прямым ядерным ударам, нынче расплодилось много всяких анархистов. Выбирай – нехочу.

– А из кого выбирать то?

– А это мы с вами и пойдём выяснять! давайте, пошли… – он приглашающе махнул рукой и направился по асфальтированной дороге за статуей.

Мы пошли за ним, проходя мимо бесконечных вычурных зданий, построенных будто бы в римском или греческом стиле. Вычурные колонны, сложные барельефы, золотые статуи с венками, вездесущие мотивы сельского хозяйства, великолепные витражи… Всё это рисовало в моей голове образы павшего СССР, как этакой Римской Империи, о которой я читала в книжках. Только, наверное, более народной, что-ли… По крайней мере таким его рисовал мне Феликс.

Наверное, не удивительно, что Гагарин был так похож на олимпийца. В каком-то смысле он им и был. По крайней мере, в сознании людей. Особенно, верно, среди жителей «Третьего Рима», окружённых символами революций, побед и труда, навечно запечатлённых в камне.

Конечно, проходя по длиннющей площади, мимо павильонов, мы видели и очевидные плоды творения людей моей матери: около каждого павильона были украшенные самыми яркими цветами скелеты, в духе мексиканского культа Санта-Муэрте. Такое пренебрежение к смерти было для меня с одной стороны шокирующим, а с другой, где-то внутри, вызывало уважение и даже интерес.

Как спокойно относятся к смерти те кто делал эти статуи? Наверное, им просто плевать, раз они пренебрегают даже идеей захоронения ради искусства. Довольно эстетичного, хоть и пугающего искусства. Наверное, они и свои тела пожертвуют на такое дело…

Мы прошли по пустующей алее со множеством работающих фонтанов, вышли через колоссальную арку и оказались на огромной площади, мощённой каменной плиткой.

Как раз, мимо проезжал громоздкий восьмиколесный автомобиль. Судя по всему, сделанный на базе БТР-80, к которому вместо боевого отсека приделали что-то вроде невысокого автобусного верха. Мартин помахал водителю и тот подрулил к нам. Машина была высокой, куда более высокой, чем я её представляла по рассказам Вань-Шеня. Он говорил, что их всё ещё собирают на Горьковском автозаводе… удивительно, сколько всего сохранилось с ядерной войны!

Тилацин закинул блестящую монетку в открытое окно кабины водителя, а сам направился к пустующей секции, где должны пассажиры, сказав попутно:

– Вообще, проезд здесь бесплатный, любые траты добровольны. Но я предпочитаю платить за труд, – он поднялся на ступеньку и открыл дверь, приглашая нас внутрь, – Садитесь вперёд, люблю кататься, смотря в окно над водительской кабиной!

– А куда мы, собственно, едем? – спросил Феликс.

– Куда нас приведёт дорога! Автобусы здесь ездят исключительно хаотично. Но разве это не здорово?

Грузно выдохнув, лис помог мне подняться внутрь салона. Мы сели спереди так, что могли наблюдать дорогу перед машиной. В салоне было свежо, удобно и играла песня группы Гарин и гиперболоиды «Мама, мы все тяжело больны…» Я откинулась на кожаную спинку кресла и лбом прислонилась к холодному стеклу, осматривая гигантский парк.

Да уж… Странно начинается первое путешествие в моей жизни. И наверняка странно закончится. Я была в этом уверена.

Москва представала предо мной очень странным городом, особенно когда мы выехали на Проспект Мира. Во-первых, она поражала своими масштабами. Мегаполис был просто головокружительно большим. Во-вторых, былая столица отлично сохранилась со всеми аккуратными домиками, архитектурными ансамблями, парками, садами, широкими проспектами.

Все дома были ярко окрашены в самые разные неоновые цвета. Повсюду были граффити. Автомобили, в большом количестве курсировавшие по дорогам, были в большинстве своём «выживальческими» вездеходами, бронетранспортёрами и внедорожниками самых разных конструкций. Зачастую они тоже были подкрашены и причудливо разрисованы.

На дорогах царил хаос, никаких знаков, никаких светофоров, кто успел – того и дорога. Тем не менее, люди каким-то чудом разъезжались, и я не видела по пути ни одной аварии. А вот праздно гуляющих по улице людей с модифицированными телами и самой невероятной одеждой. Повсюду играла самая разная музыка, так что город походил на один большой фестиваль.

Сам по себе он ярко контрастировал с тем, что я наблюдала в городах по пути. Здесь не было разрухи, лишь управляемый хаос, со смешением былого и нового.

Повсюду висели большие полотна и транспаранты, изображавшие мою мать в самых разных героических позах, они содержали множество разных надписей: «Она – подарила вам свободу!», «Власти больше нет!», «Она ваша мама-анархия!», «Ускоряемся!», «Предателей прогресса ждёт наказание!», «Мы выжили благодаря ей!» и «Ни богов, ни господ!» Я смотрела на её лицо и у меня в голове никак не складывалась картинка…

Это точно была она, но всё же что-то в ней поменялось. В этом всём не было той теплоты и нежности, которую я помню, только пышущий, даже с изображений, пафос. Наверное, она и не должна представать на плакатах нежной и любящей, как и Гагарин не должен не быть на статуе олимпийцем, но всё же за всеми этой нерукотворностью будто бы совсем теряется человечность, ни как сострадание, а как обыденность с достоинствами и недостатками.

Когда мы проезжали по Большому Крестовскому мосту, даже Феликс прервался от разговоров про то, как же его любимый город изменился с последнего раза, когда он здесь был. Он уставился в окно, и я уставилась туда же. На фонарях, что были щедро расставлены по обе стороны путепровода, висели разложившиеся трупы с табличками на шеях.

«Политик», «предатель», «децелератор», «элитарист», «убийца», «вор», «верующий», «жаждущий власти», «насильник», «враг коммун», «вор общего» и так далее, и тому подобное… Это была настоящая галерея смерти, что выглядела даже более жуткой и пугающей, чем та скульптура из костей или «памятники» у павильонов ВДНХ.

Во-первых, из-за того, что каждый труп был подписан и аккуратно выставлен на всеобщее обозрение. А во-вторых поскольку прямо при нас, два человека-гиены вешали ещё свежего мертвеца с табличкой «политик». Мне было противно на это смотреть, и я хотела отвернуться, но не смогла и заворожённо наблюдала за действом. Феликс хотел было закрыть мне глаза, но Мартин его остановил, и я наблюдала эту картину до тех пор, пока автобус наконец не съехал с моста.

Вскоре мы сошли на базальтовую брусчатку у Сретенского бульвара. Дядя сказал, что тут неподалёку была квартира его друга. А Мартин сказал, что мы можем её забрать, ведь в этом городе больше нет собственности и каждый сам выбирает, где ему жить, даже если там уже кто-то живёт.

Мы направились к огромному дому на противоположной стороне улицы. Он походил на какой-то французский замок эпохи барокко, имел часовую башню, помпезные колонны, ниши со статуями каких-то греческих женщин и, конечно, был весь изукрашен неоновыми красками в духе остального города.

Мы прошли через арку, оказавшись во внутреннем дворе с крошечным сквериком. Вошли в подъезд. Поднялись по лестнице на последний этаж. Одна из дверей там стояла заколоченной. Феликс ловко отодрал доски, освободив путь внутрь. Мартин заметил:

– Надо же, как же давно я здесь не был…

Мы прошли в просторную и бедно обставленную квартиру, в которой собралось куча пыли, от которой я сразу же начала чихать. Дядя завороженно бродил по комнатам из одной в другую и причитал:

– Как же мало здесь изменилось, будто бы мы с Йозефом, вот за этим столом, день назад… – он сел на хлипкий стул на кухне, – Сколько лет… – по его щеке потекла слеза.

– Чьими стараниями всё это сохранилось? – задал риторический вопрос Мартин. По крайней мере, лис на него ничего не ответил.

– Ладно, самое время отдохнуть с дороги, а завтра уж и на нашей улице будет праздник! – сказал тилацин и вольяжно рухнул на пыльный диван.

Явление первое – Бафомет – Праздник на нашей улице

Наконец у нас вновь было время на то, чтобы выдохнуть и перевести дух. К вечеру, Феликс положил меня на кровать, на которой когда-то спал сам. И, поскольку диван был занят Мартином, сам лёг на кухне, сдвинув три стула в какое-никакое подобие кровати и подложив своё пыльное пальто вместо подушки.

Я долго лежала и не могла уснуть, в полутьме наблюдая игру света от уличных фонарей, пробивающуюся через широкое окно. Кроме того, мысли о том, что произошло за день никак не давали мне покоя. В общем, когда с улицы послышались какие-то крики и музыка, сна и так не было ни в одном глазу. Я решила немного подышать свежим воздухом и вышла на крошечный полукруглый балкончик.

Там уже стоял Феликс. Видимо у него тоже сна не было ни в одном глазу:

– Не спится, Бафи?

– Как-то не слишком… – я посмотрела на бульвар, где шагала огромная толпа, бросавшаяся какими-то порошковыми красками и горланящая песни, – Что происходит?

– Мартин сказал, что это шествие в честь «Дня Козы», видишь они бросаются порошком? Это прах смешанный с красителями. Ещё одно презрение к умершему… – он грузно выдохнул, – Да, «День Козы»…