Артем Коваленко – Давай переживем. Жизнь психолога-спасателя за красно-белой лентой (страница 16)

Мы едем втроем. Местный коллега за рулем. Я смотрю в окно по сторонам.

Меня удивляет здесь манера езды некоторых водителей – на большой скорости они мчатся с включенными аварийными сигналами на красный свет светофора. Мой удивленный взгляд вслед очередному лихачу замечает местный коллега и поясняет:

– Это ополченцы. Включенная «аварийка» для опознавания…

Приезжаем на место и паркуем машину возле большого холма, через дорогу от кладбища. Даже отсюда я вижу, что немало надгробий разрушено, причем многие из них совсем новые. Это говорит о том, что причина разрушений не время – ведь оно способно рано или поздно стереть и уничтожить что угодно, – а человеческий фактор.

Человек рождается, живет какое-то время, а затем умирает. Второй человек мастерит ему гроб, третий хоронит этого умершего, четвертый ставит надгробие из камня. А потом приходит пятый человек и уничтожает все в радиусе поражения – другого себе подобного человека и даже результат труда четвертого – каменное надгробие.

Мы ждем начала траурной процессии – их должно быть две: сначала одни похороны, затем вторые. Оба погибших – шахтеры. Где-то за большим холмом, возле которого мы стоим рядом с припаркованной машиной, сначала раздаются несколько выстрелов. Одиночные. Потом раздаются автоматные очереди. Интенсивные. Кажется, что если подняться на холм, то сразу за ним и идет боестолкновение.

Раздаются первые взрывы – что-то рвется с тяжелым неприятным скрежетом там же, за холмом. Меня беспокоит одна-единственная мысль о том, что я не хочу оставлять свою супругу вдовой. Я совершенно не думаю о себе, я сейчас думаю только о своей супруге. Если меня сейчас заденет или накроет здесь, то мне будет ее очень жалко – пострадаю не я, а она. Эти мысли и ощущения запомнились мне. Прошло уже более пяти лет, а я до сих пор отчетливо помню, как начались первые одиночные выстрелы, которые стремительно перерастали в какой-то хаос, симфонию войны, где каждый инструмент – ствол того или иного оружия – претендовал на свою первую кровавую партию.

Мы переходим через дорогу и спускаемся к кладбищу.

Похороны. Они проходят под звуки взрывов и несмолкаемые выстрелы. Собравшихся людей много – все пришли попрощаться с покойником. Кто-то из женщин с черным платком на голове сквозь скорбь и плач не выдерживает и кричит:

– Сколько можно стрелять по нам?

Она кричит в никуда. Выстрелы не смолкают – женщину снова никто не услышал.

В основном нам приходится работать с истероидными реакциями, но их не так много. Если похоронная процессия идет относительно спокойно, без острых реакций, то мы просто стоим в стороне. Если начинается истерика – сразу отводим человека в сторону. Если кто-то плачет и не может успокоиться и остановиться – мы даем ему питье, начинаем с ним говорить. Важен тактильный контакт – достаточно слегка положить руку на плечо, чтоб человек на уровне ощущений понял, что он не один в эту минуту.

Хоронят второго погибшего. Он лежит в открытом гробу, и я вижу, как сильно обгорел человек – его лицо и руки красного, неестественного цвета. Одна из пожилых женщин начинает терять сознание, ее подхватывают под руку, а я иду за медиком – «скорая» стоит возле дороги.

Мы едем обратно на базу – к зданию МЧС. На многих домах заметны сколы, а почти все окна на верхних этажах домов обклеены скотчем – белый косой андреевский крест. При попадании в окно скотч защитит от разлета осколков стекла.

Наш водитель – местный эмчээсник – рассказывает, что после обстрела или очередного прилета снаряда на место сразу же приезжают работники коммунальных служб и, насколько это возможно, приводят в порядок пострадавшую территорию: собирают осколки, что-то подбеливают, где-то подкрашивают и уезжают. Эти работники коммунальных служб лично для меня – настоящие герои, но говорят ли о них нам? Слышим ли мы об их подвигах? Нет, вместо них – одна сплошная попса.

Город Донецк, несмотря на то что уже второй год здесь идет война, чистый и ухоженный. По крайней мере, именно такое впечатление складывается у меня.

Мы приезжаем к зданию МЧС и опять проходим в ситуационный зал. Ждем следующее совещание, на котором снова будут зачитывать фамилии, распределяя нас по новым группам сопровождения траурных мероприятий.

В этот раз мы едем вдвоем с местным сотрудником. Мне называют марку машины, регистрационный номер и говорят, где она находится, – всего в нескольких кварталах отсюда.

Я иду по донецким улицам, прохожу мимо блокпоста – сложенных один на другой бетонных блоков с оборудованными бойницами – отверстиями, позволяющими вести огонь из укрытия. Предполагаю, что я сейчас неплохой вариант для провокации – человек с большими белыми буквами на спине: «МЧС России».

В указанном месте меня ждет мой напарник на его белой «семерке». На этот раз нам предстоит ехать в город Макеевку, который находится совсем рядом с Донецком. Пока мы едем, водитель рассказывает, что руководство ценит тех сотрудников, кто не ухал из города, когда начались боевые действия, хотя многие люди сразу уехали в Россию. Ценят тех, кто остался и продолжал работать, несмотря ни на что – ни на частые обстрелы города артиллерией украинских вооруженных сил, ни на постоянные выезды в населенные пункты, которые оказались на линии огня. Водитель рассказывает:

– Едем на пожар – горят дома после обстрела. Пока стихло – пока там у них БК (боекомплект) подносят, огонь корректируют, снаряды заряжают, – у нас есть время бороться с огнем. Так и приходится работать. Мне вот, – водитель кивает головой на свои погоны, – досрочно звание прапорщика присвоили. Я не уезжал никуда.

Въехали в Макеевку. Проезжаем торчащий из земли неразорвавшийся снаряд реактивной системы залпового огня «Град». Прямо возле частных домов, прилетел и не разорвал в клочья все, что попало в радиус его поражения. Саперы, конечно, отработали и обезопасили снаряд, и теперь он просто под небольшим углом торчит из земли.

Справа от нас, в нескольких километрах, несколько огромных терриконов, там сейчас идут бои – до нас эхом долетают звуки выстрелов и взрывов. Выстрелы слышны значительно реже, больше раздается громких хлопков.

Мы приехали в пункт назначения – к кладбищу в Макеевке, но там совершенно нет людей и никто никого не хоронит. Мы привезли с собой венок и не знаем, куда его теперь девать. После некоторых колебаний и сомнений грузим его снова в машину и собираемся ехать обратно втроем: я, мой напарник и венок.

Едем на базу, к зданию МЧС. Откуда-то вдруг выезжает БМП (боевая машина пехоты) и едет перед нами, как простой гражданский грузовик. Через время БМП сворачивает, уступая нам дорогу. Ни разу в жизни еще не видел, как по городу, в совсем небольшом потоке машин, ездит военная техника, на которую люди уже не обращают никакого внимания – привыкнув и давно уже адаптировавшись к новым обстоятельствам.

Приехав на базу и выгрузив венок, мы выясняем, что нам по ошибке дали не тот адрес, где планировалось захоронение погибшего шахтера.

Наша прибывшая группировка едет заселяться в гостиницу, она находится в центре города, напротив большого храма.

По периметру здания гостиницы обустроены укрытия – все те же бетонные блоки, мешки с песком и бойницы. Возле входа и внутри, в холле, вооруженные люди – ополчение и чья-то охрана.

Я заселяюсь в номер со своим коллегой – моим боевым товарищем Павлом Долговым. В номере я подключаюсь к вай-фай и сразу же пишу супруге, что все хорошо. Передаю краткую информацию о нашей работе в отдел реагирования моего подразделения.

Утром собираемся на выезд – нам предстоит снова та же самая работа, что и вчера – сопровождение траурных мероприятий. Спускаемся в лифте вниз и идем к машине – вся наша группировка уже в сборе, мы с Павлом немного опаздываем и приходим последними. Руководство, конечно же, недовольно и сразу же задает вопрос «почему вы опоздали?». Что может дать ответ на подобный вопрос? Что поменяется, если сказать, что мы спасали планету от пришельцев или случайно обнаружили телепорт и оказались в восемнадцатом веке? Ничего не поменяется. Доктор Павел Долгов, отвечая на вопрос руководства, говорит:

– Да тут мы с Тёмычем выходим из номера, а там стоят двое с автоматами. Они нам перегородили дорогу и говорят: «стойте здесь». Ну, мы с Тёмычем стоим и ждем, ясное дело, – Павел разводит руки в стороны. – У них два автомата, они в камуфляже, на лице у каждого бандана. Не, шеф, мы еще хотим пожить и спорить с ребятами не стали – так и стояли какое-то время, пока они по рации кого-то не вызвали и им не дали отмашку, что нас можно пропустить. А вышли мы вовремя – я на часы смотрел специально, когда мы дверь номера закрывали. Тёмыч закрывал, а я на часы глянул в тот момент. – Доктор Долгов говорит убедительно, даже я верю его словам. Только понимаю, что Тёмыч в его рассказе – это я, его напарник, с которым он вместе позже запланированного времени вышел из номера, а потом, быстро спустившись в лифте, вышел к машине. При этом по пути никого не встретив.

Мы снова в министерстве, в ситуационном зале. Нас разбивают по группам, и мы отправляемся согласно плану-графику. Снова захоронения и обгоревшие люди в гробах, только сегодня тихо – рядом никто не стреляет.