Артем Коваленко – Давай переживем. Жизнь психолога-спасателя за красно-белой лентой (страница 10)

С увеличением количества отправок людей из палаточного лагеря растет количество вновь прибывающих – люди стали приходить даже ночью.

Я не считаю дни – здесь идут какие-то одни сплошные сутки, только солнце то восходит, то заходит. Сейчас уже почти ночь, мы считаем общие цифры по отправкам – за сегодня удалось отправить пятьсот человек. Это действительно радует меня.

Утром получаю информацию от начальника: за текущую ночь в пункт прибыло семьсот восемьдесят человек. Это больше, чем мы отправили.

Наш лагерь заметно расширяется – ряды палаток увеличиваются – «срочники» спасательного центра МЧС возводят новые палатки одну за другой.

Оказывая психологическую помощь беженцам, нам приходится много работать с истерическими реакциями, плачем, тревогой и страхами. Екатерина говорит мне, что среди беженцев есть несовершеннолетняя, которую изнасиловали украинские военные…

Поступает много детей – для них оборудовали детский уголок, качели и песочницу.

Спустя время стали идти мужчины-беженцы, их достаточно много. Интересный момент, большая часть беженцев помогают и принимают активное участие в жизни палаточного городка: кто-то помогает на складе, кто-то откуда-то принес нашим поварам несколько ведер алычи, кто-то смотрит и следит за играющими детьми. Почти все помогающие нам люди – это женщины. Беженцев-мужчин в городке уже много, но девяносто процентов из них никакого участия в так называемой общественной жизни не принимают. Но помощь – дело добровольное, да и мы не имеем права кого-то заставлять что-то делать. Не хочешь помогать – хорошо, главное – не мешай.

Но и тут не все просто. Кто-то написал на всю нашу группировку жалобу куда-то в Москву, суть которой в том, что мы специально не отправляем людей на Дальний Восток и Камчатку. Поясню: среди беженцев стал ходить слух, что именно в указанных регионах нереально высокие зарплаты и жизнь там вообще как в раю. Может быть, там действительно земной рай, но нам не давали квоты отправлять туда людей. Мы же не сами придумывали, куда поедут автобусы с людьми. Но жалобу такую написали и отправили. Теперь мы с интересом ждем последствий.

Каждую ночь мы с коллегой Екатериной Бабкиной делаем обход палаток, так часто именно в это время то в одной, то в другой палатке слышен плач. У Кати звонит телефон, и она долго разговаривает, успокаивая кого-то. Я непроизвольно слышу повторяющееся несколько раз в монологе слово «ангел», и даже становится интересно, что там, на том конце провода, происходит.

Оказалось все проще и не так страшно. Екатерине звонил перебравший алкоголя один из спасателей, с которым мы работали на пункте пропуска «Успенка», что на самой границе. Токсичные вещества, содержащиеся в алкогольном напитке, видно, способствовали тяге к метафорам и светлым образам. Но, возможно, этот спасатель, которого, кстати, уволят через какое-то время, просто перед телефонным разговором с Екатериной внимательно прослушал одну из песен эстрадного певца Алексея Глызина про «…ты не ангел…» – остальных слов этой песни я не знаю.

По ночам в палаточном городке вообще начинается какая-то другая жизнь, и нам, психологам, это добавляет работы.

По ночам хорошо слышны разрывы снарядов – глухие низкочастотные хлопки, которые доносятся все с той же «Успенки».

Ночью слышу женский крик. Выхожу из палатки и вижу, как стягиваются люди – от срочников-спасателей до некоторых офицеров из начальства. Ситуация следующая: один из беженцев решил вдруг установить свои правила, в связи с чем обещал одной из женщин, что порежет ее. Поскольку жизнь в палаточном лагере однообразная, то данное событие захватывает всех. Все ищут того самого агрессора. Его личность установили – это бывший заключенный, причем здесь же оказался и бывший надзиратель. Так иногда интересно складывается судьба человека: в одном пункте размещения беженцев оказываются бывший заключенный и его бывший надзиратель.

Агрессора нашли быстро. Он уже не выглядит устрашающе – осунувшись и склонив голову, он послушно идет за пределы лагеря, куда его уводят новоявленные воспитатели.

Снова ночь. Но ложиться спать с наступлением темноты удается редко – или есть важные поручения и задачи, или просто не спится. Я иду к КПП – там спасатели привезли новых беженцев с границы, откуда недавно снова раздавались звуки разрывов снарядов. Вижу знакомого начальника отряда Максима – снова еще один знакомый. У него стеклянный взгляд. Здороваемся, спрашиваю, как у него дела, на что он отвечает:

– Ты знаешь, в целом нормально. – и тут он повествует о том, какая именно часть его организма сжимается. Стоим еще с Максимом минут пять, и он уезжает обратно на границу.

Начинается новый день. Сегодня в одиннадцать утра прилетит вертолет и заберет людей для их отправки в Краснодар. Мы с Екатериной в прямом смысле бегаем из одной палатки в другую – людей много, а времени мало. Нам нужно успеть составить списки, а людям успеть собраться. Кроме того, людей нужно еще накормить.

Список готов, передаем его начальству, и уже через какое-то время прилетает вертолет. Мы успели, уложились в неведомый норматив. Одиннадцать человек уже садятся в вертолет, но почему-то нет двенадцатого.

– Психологи – первому, – вызывает по рации начальник пункта, полковник Василий Сергеевич.

– Психологи на связи, – отвечаю я.

– Не хватает одного человека. Борт готов к отлету.

– Принял. Бегу.

Мы сверяем наши списки и выясняем, что нет Александра. Он должен был лететь в Краснодар, но его нет. Снова бег. В палатке, где временно жил Александр, его нет. Мы разделяемся с Екатериной и параллельно бежим по рядам палаток, заглядывая в каждую. Безрезультатно.

Александр пропал.

Я уже спокойно, без бега и спешки, иду в сторону штаба доложить начальству, что двенадцатого человека нигде нет. Вдруг издалека вижу знакомый силуэт в курилке – знакомая бейсболка Александра. Снова перехожу на бег и вот я возле места для курения. Александр сидит, закинув ногу за ногу, и вдумчиво курит.

– Александр…вертолет…вылет…Краснодар, – я запыхался, но подбираю слова.

– Вы знаете, – размеренно говорит Александр. – Я тут замутил с одной.

Я отмахиваюсь, иду к начальнику пункта и докладываю, что двенадцатый нашелся и он не полетит.

Уже июль – солнце жаркое, и по возможности я стараюсь прятаться в тень. Пришел к спасателям, чьи автобусы стоят в тени возле КПП. На этих автобусах забирают с границы новых беженцев и привозят в наш городок. Попадаю на диалог молодого спасателя Игоря и взрослого – дяди Вовы, его так все и зовут – «дядя Вова».

Игорь говорит о двух проблемах: как сильно он хочет уехать домой и уволиться из отряда и как он мечтает найти здесь, в лагере, себе жену. Игорь говорит, а дядя Вова слушает, выпуская облака серого дыма. Когда я присоединяюсь к компании спасателей, Игорь, оживившись, заново начинает рассказывать мне, как он приедет домой и уволится. Потом, глядя в сторону палаток, он говорит:

– Хочу жену найти себе здесь.

– Ты, Игорь, – не выдерживает дядя Вова и делится своей жизненной мудростью с молодым коллегой, – лучше деда возьми какого-нибудь – на рыбалку можно будет с ним ходить.

По дороге, вдоль нашего палаточного городка, в сторону границы проезжает БТР – бронетранспортер – с флагом Донецкой Народной Республики. Звуки разрывов снарядов с той стороны не утихают, их хорошо слышно, но к этим звукам постепенно привыкаешь и порой перестаешь их замечать.

Завтра нас должны забрать. Наш водитель, который нас когда-то, уже давно, сюда привез, завтра заберет нас домой. Радости моей нет предела, и день от этого пролетает еще быстрее.

С утра я собрал свои вещи и уже готов к отъезду. Созвонился с водителем – он где-то уже недалеко, они едут вместе с моим начальником и коллегами-психологами из Москвы – они объехали уже другие такие же палаточные городки по области, привезли новые смены психологов, а тех, кто уже отработал, забрали с собой. Теперь едут за нами.

Вот делегация психологов уже ходит по нашему городку. Начальник нашего пункта полковник Василий Сергеевич хвалит нас, разговаривая с нашим непосредственным начальником, который и приехал с делегацией. А уже через минуту наше непосредственное начальство говорит, что нас не забирают и нам нужно еще какое-то время побыть в этой командировке.

Конечно, у меня возник ряд вопросов о том, зачем давать команду на сбор, ну и другие вопросы, но смысла задавать их я не вижу – на них никто не даст ответа. Придется оставаться здесь.

Пришел ответ на отправленную в Москву жалобу кого-то из беженцев – к нам приехал представитель самого уполномоченного при Президенте по правам ребенка. У меня эта новость никаких эмоций не вызывает. Я знаю, что жалоба не имеет оснований и нашей вины нет – напомню, что там дело касалось отсутствия отправок беженцев на Камчатку и Дальний Восток. Обвинили в этом все руководство нашего палаточного лагеря.

Я только что постирал один из комплектов своей униформы и повесил сушиться. Иду в свою палатку, обгоревший на солнце уже в десятый раз, уставший и все еще злой. Передо мной появляется человек в белоснежной рубашке, черных брюках, с уложенной гелем прической и немного холеными щеками, образующими чуть выпирающие в стороны полусферы. Это тот самый представитель. Его сопровождающий, указывая на меня, говорит: