Артем Каменистый – Территория везучих (страница 93)

– Карат, давай ты все же нарисуешь схему. Достаточно простой, но расставь дома правильно, укажи, где располагается канал и где воронки.

– Я тебе все не нарисую, но линию, которая к каналу ближайшая, – запросто.

– Возьми ручку и приступай. Вот тебе стол, вот тебе карта, с другой стороны рисуй.

Столом Пастор назвал свой рюкзак, лежавший на земле. Поверх папка с брошюрками для новичков пристроилась, она не сказать, что очень жесткая, но за неимением лучшего сойдет.

Карат, присев на колено, начал набрасывать примитивную схему, по ходу дела поясняя:

– Канал здесь один, других мы не видели, да и на карте твоей их нет, так что с ним ты точно не ошибешься. А вот здесь тянется та самая линия, где…

Договорить Карат не успел, сознание погасло в один миг, не успев осознать, каким именно способом его отключили.

Не похоже, что прикладом стукнули – тут что-то куда более эффективное.

И попахивающее подарками Улья.

Глава 33

Сознание покинуло тело в один миг и вернулось так же мгновенно, без мути, без забивающей здравые мысли боли, заработало с ходу, первым делом подсказав, что необходимо всеми доступными способами скрыть факт его возвращения. Оптимальная тактика в столь неопределенном положении – делать вид, что ты мертв, и, напрягая все возможности организма (за исключением зрения), попытаться разобраться в ситуации.

Начать, пожалуй, можно с вестибулярного аппарата. Только человеку, никогда не попадавшему в угрожающую жизни ситуацию, может показаться, что ничего полезного из него не вытащишь. Глупости – еще как вытащишь, ведь можно выяснить важнейший момент, в каком положении пребывает твое тело.

Судя по всему, тело расположилось на жестком стуле. Если вспомнить обстоятельства потери сознания, этот момент представляется странным, ведь оно должно валяться на рюкзаке Пастора или рядом с ним. Откуда в лесополосе взялся такой предмет меблировки и в придачу оказался под седалищем оглушенного Карата?

Подошвы отличных берцев, прихваченных все в той же богатой на ценное имущество деревне, информацию о поверхности, на которую опираются, не давали, но подспудно ощущалось, что она твердая, а это не имело ничего общего с покрытой толстым слоем прошлогодней перепревшей листвы почвой.

Обоняние не ощущало ни намека на запахи лесополосы, зато попахивало какой-то пыльной кислятиной. Эта вонь заставляла нехорошо напрягаться, потому как напоминала о крайне опасном для иммунных явлении – перезагрузке кластера.

Впрочем, и безо всяких запахов поводов для беспокойства хватало.

Слух тоже не бездельничал, и это мягко сказано. По сути, он давал львиную долю информации, но, увы, далеко не всю ее можно было интерпретировать. Шуршание, звяканье, ровное непонятное шипение, какое-то едва различимое бормотание, затем приглушенный стук, следом сухой щелчок и громкий, совершенно незнакомый мужской голос, четко проговаривая каждое слово, произнес:

– Пистолет, я Граната, прием. Пистолет, я Граната, прием. Да мать же вашу, в печку этот тухлый ящик, барахло убогое!

– Зырик, ты что рубать будешь: куриную или грибную? – спросили другим голосом, таким же молодым, как первый.

Невидимый Зырик в сердцах ответил одним рифмующимся словом, крайне нецензурно, на что его такой же невидимый собеседник, тщательно пытающийся показать, что он и сам высказываться мастак, но считает себя выше этого, ответил:

– Значит, на тебя куриную забиваю. И за базаром следи, с такими словами и накосячить недолго, сразу зацепятся.

– Припрется Наган, по-любому всех накосячившими выставит, если Скат так и будет фигней страдать. Слышь, давай мне лучше грибную.

– А сразу сказать нельзя было?

– А че не так?

– А то, что я уже распечатывать начал.

– Ты че, братану вонючий бич-пакет зажал? В жабу перекрасился?

– Твои братаны по свежим кластерам урчат, не того ты жлобом выставляешь. А лапша нормальная.

– Ролик, ты гонишь, лапша должна быть лапшой, а не хренью, из нефти и картона сделанной. Желудок не обманешь.

– Тебе что, шомполом ее запихивают? Что-то не нравится – свободен.

– Да просто достало меня все это. Че за дела вообще?

– Думаешь, меня не достало?

– Да я вообще ничего не думаю, тут думать нечего. Когда мы уже свалим отсюда? Скат всю печень проел. Все ему не так, и жрачка у него тоже никакая. Да и че я вообще забыл на западе, я на такое не подписывался, когда в роту шел.

– Пока залет не отработаешь, будешь там, куда пальцем покажут.

– Да я сгнию раньше, чем такое отработаю, на бабло полисовские четко ставят.

– Ну а че ты от них хотел?

– Суки барыжные.

– Ага, однозначно. Зырик, а что там, от Нагана? Тихо?

– А ты не слышал?

– Не, ну мало ли…

– Да легче через жопу докричаться, связь тут вообще никакая. Слышь, ну ты грибную-то не зажимай.

– Кончай переживать, я уже ее распечатал.

– А кто тут переживает? Я тебе что, девочка, чтобы переживать?

– Зырик, заканчивай уже пургу гнать. Ты че такой дерзкий сегодня? Не в те уши гонишь, отвянь уже от меня. Лучше скажи, на клиента заваривать?

– На кой она ему?

– Ну рот-то то у него на месте, значит, жрать умеет.

– Сейчас Скат вернется и найдет его рту правильное применение. Вот только лапшу ему жевать не придется, это я тебе точно говорю.

Зырик противно заржал над собственной более чем сомнительной шуткой, а Карат наконец решил, что информации у него уже достаточно набралось, пора бы найти ей применение.

Он находится в замкнутом помещении: здесь нет ни намека на ветерок, на шуршание листвы, на ненавязчивые запахи полей или лесополос, звуки разносятся характерно, будто дело происходит в просторном доме или квартире, но никак не под открытым небом.

В помещении, помимо Карата, находятся двое, и они вряд ли дружелюбно настроены по отношению к своему гостю. К тому же в разговоре всплыл некий Скат, очевидно, человек, а не хрящевая рыба или резиновое покрытие автомобильного колеса, его возвращение грозит привести к чему-то негативному.

Эти двое – личности примечательные. Судя по голосам, ни одному, ни второму и двадцати пяти не исполнилось, даже с учетом того, что Улей склонен вольно обращаться с возрастом тех, кто попадаются в его ловушку. Тут, помимо честно прожитых лет, используется индекс возраста – цифра, условно показывающая, на сколько человек выглядит. Сорокалетние и старше, у которых она на двадцать с хвостиком, – далеко не редкость. Но это явно не тот случай – речь выдает, что жизненного опыта у парочки всего ничего.

Ребята явно стараются выглядеть посолиднее, причем о солидности у них свое представление, не сказать, что мудрое. Похоже, оба побывали на Внешке или близких к ней территориях, и не просто проездом проскочили, а потерлись там среди местных. У тех в порядке вещей изъясняться на «фене». Надо признать, что мало у кого это получается без фальши, но народ старается, как может, иной раз настолько уморительные фразы проскакивают, что от смеха рот может порваться, а собеседник при этом смотрит на тебя круглыми глазами, он ведь вполне серьезно высказался.

Почему чуть ли не поголовно «жгут глаголом» именно на Внешке и в ее преддвериях? Сложный вопрос. Карату доводилось слышать мнение, что именно туда стекаются асоциальные элементы со всего обитаемого мира, навязывая остальным свою манеру общения. Глупость, конечно, ведь набраться таких словечек не каждому дано, даже среди сидельцев далеко не все скатываются до искаженной речи. Больше нравится мысль, высказанная одним пьяным до философского настроя рейдером, заявившим, что восток – это сплошная зона. Там ведь, куда ни плюнь, попадешь в лагерь муров с их почти обязательными фермами за колючей проволокой, рабскими торгами и прочими уродливыми явлениями, в той или иной мере связанными с ограничением свободы. Внешники с загонами и клетками, набитыми новичками, тоже обычное дело. Да и сама обстановка, в которой невозможно остановиться, перевести дух, сходить в магазин, в баню или расслабленно посидеть в баре за рюмашкой коньяка, тоже ассоциируется с заключением.

А еще среди интеллектуально недоразвитых иммунных укрепилось мнение, что Внешка – территория самых крутых. Именно там промышляют абсолютно отмороженные рейдеры, для которых нет ничего невозможного в том, чтобы устраивать засады на грозных восточников. Именно там можно широко прославиться, подловив особо нехорошего, всех доставшего мура. И там же человеческим разборкам меньше всего мешают зараженные – их популяция минимальна, опасных тварей мало, даже самая мелкая элита встречается нечасто, а уж с крупной доходит до того, что местами за неделю странствий старого следа не увидишь.

Нет ничего удивительного в том, что самые безнадежные личности, пугающиеся собственного чиха, стараются выглядеть как можно круче, идут ради этого на самые нелепые ухищрения, действующие разве что на совсем уж безнадежных глупцов. В Улье это выражается в том, что недалекие ребята старательно корчат из себя «четких пацанчиков», в том числе при помощи специфичного сленга Внешки: неторопливые фразы, где каждое слово проговаривается пусть и сквозь зубы, но внятно и резко, с оттенком пренебрежения как к собеседникам в частности, так и ко всему Улью вообще. Помимо этого, требуется обязательное вкрапление «фени» или того, что ты подразумеваешь под ней, к месту и просто так, и, самое главное, слово «что» находится под категоричным запретом, его следует заменять на тупое «че».