Артем Гаямов – Рассказы 28. Почём мечта поэта? (страница 21)

– Да ничего такого он не делал, – рассказывал вечером Адан своим сестрам. – Нарисовал какую-то закорюку в пыли и целый день стоял столбом. Иногда принимался руками из стороны в сторону водить. Один раз чуть не упал – ногу, что ли, у него свело? Я вообще не понимаю, как он сможет танцевать, эта туша. Отец рассказывал, что танцоры брухо тонкие и гибкие.

– Он такой и был, – неожиданно вступила в разговор старая абуэла – бабушка Адана. – Брухо забрали их с братом совсем маленькими, а когда они вернулись – никто их и не признал, особенно Саратонгу. Высоченный, худющий, руки и ноги длинные, а ходил так, что не всякая девица сможет – как будто сама земля ему под ноги стелется. Ты его зовешь, а он ме-е-е-дленно так поворачивается – да не всем телом, как мужчины наши, у которых от тяжелой работы шеи уже не вертятся…

– Говорят, – сказала одна из сестер, – что, когда он последний раз танцевал, земля встала дыбом, налетела саранча и сожрала все посевы, а дождя после этого и вовсе несколько лет не было.

– Молчи, девочка, – устало цыкнула старуха. – Все не так было, уж я-то видела. Ни саранчи не было, ни пляски земли. Просто перестарался наш брухо по молодости. Перетанцевал. Просил о дожде, а пришел грязевой сель и почти стер наше пуэбло с лица земли.

Шли дни. Адан возненавидел и брухо, и гитару, и музыку вообще. Мелодии, которые он знал, от многократного повторения стали казаться плоскими и невообразимо скучными. Болели пальцы, болела спина от долгого сидения. От того, чтобы бросить все, останавливало только одно – сочувственные взгляды брухо.

А через какое-то время все изменилось. Брухо, ранее молчаливый и не слишком-то общительный, во время отдыха начал разговаривать.

– Мой брат играл на многих инструментах. Но особенно он любил хехуэтль. Это большой барабан, на котором можно играть и палочками, и руками. На нем можно изобразить дождь, детские шаги, кулачный бой и даже шелест перьев орла. Я никогда не плясал под струнные инструменты, только под барабаны. Поэтому мне так сложно сейчас перестроиться. Да и не всякая гитара подходит для магии. Одна из наших танцевала под гитаррон. Это большой инструмент. Глубокий звук. Та брухо и ее музыкант творили настоящие чудеса. Говорят, что он, ее музыкант, добыл звук в сновиденном путешествии. Да и мелодии свои он, судя по всему, приносил оттуда же – из снов.

– Из снов? – переспросил Адан.

– Да. Тебе же снятся сны?

– Снятся, – неохотно ответил музыкант. Разговор отчего-то тревожил его.

– А что происходит с тобой, когда ты ложишься и засыпаешь?

– Сначала мысли начинают путаться, потом темнота становится гуще, а затем я вижу или не вижу сон.

– Там, во сне, ты знаешь, что ты спишь?

– Нет, я просто что-то делаю, куда-то иду. Мне и в голову не приходит, что это может быть не по-настоящему.

– Надо помнить себя даже во сне.

Саратонга помолчал, а потом добавил:

– Принеси мне новый звук, Адан.

После этого разговора Адан окончательно лишился покоя. Парень стал раздражительным и молчаливым. Слова брухо показали ему дверь, но не рассказали, как пройти сквозь нее. Всегда легко засыпавший парень теперь подолгу ворочался на жесткой постели, пытаясь не пропустить момент, когда зарождается сон. Ничего не получалось. Раз за разом он, Адан, терял себя и обретал только наутро.

Простая жизнь закончилась. Брухо все-таки оказался настоящим. Пусть он пока и не танцевал, но он менял вокруг себя реальность. Лучше бы Адан тогда выбрал маисовое поле.

В очередной раз, когда Саратонга подсел к парню, разговор долго не клеился. Брухо вертел в пальцах броненосца, которого доставал из кармана в любую свободную минутку.

– Ты знаешь сказку о броненосце, который хотел петь?

– Нет.

– Тогда слушай. Один броненосец больше всего любил приходить на пруд к лягушкам и слушать их песни. Лягушки были большими мастерицами. Они пели все вместе, их многоголосица сливалась воедино, и эти звуки были слаще меда, который однажды довелось попробовать броненосцу. Он тоже пытался подпевать, но как только раздавался его голос, лягушки тут же принимались смеяться над ним.

Брухо рассказывал так хорошо, что Адан почти увидел пруд, броненосца и лягушек. Он, как завороженный, смотрел на руки Саратонги, которые тоже принимали участие в рассказе. Когда тот говорил о пруде, они делали плавный круг. Они показывали очертания броненосца, слушающего пение лягушек.

– От лягушачьего смеха становилось больно. Броненосец уходил под куст, сворачивался в шар и в одиночестве проживал печаль. Однажды от перелетной птицы он узнал, что в трех дня пути на юг живет ведьма, которая исполняет любое желание. Броненосец, желающий петь, отправился в путь. Он шел долго, гораздо больше трех дней. Наконец он дошел до ведьмы. Та выслушала его просьбу и ответила, что не сможет ему помочь. Но если желание броненосца сильнее любого страха, она направит его к другому мастеру. Броненосец обрадовался и тут же снова пустился в путь. Мастер выслушал просьбу и спросил, на что готов броненосец ради исполнения своего желания. Услышав ответ, он убил броненосца и сделал из его панциря гитару. И когда человек с гитарой-броненосцем пришел к пруду с лягушками и сыграл им, те почтительно замолкли. Броненосец в этот раз пел куда слаще их.

Брухо закончил рассказ жестом, похожим на движение руки гитариста, выпускающего последний звук.

Неожиданно для себя Адан заплакал.

– Зачем нужна музыка, если ты ее больше не услышишь? – спросил он у брухо.

Тот пожал плечами.

– Возможно, броненосец решил, что он сам станет музыкой. И его жизнь – подходящая цена для этого.

– А я думаю, – закричал Адан, – что мастер ничего не объяснил броненосцу – и просто его убил! А потом еще смеялся над бедолагой, когда играл лягушкам.

Брухо не стал удерживать парня, когда тот вскочил и побежал прочь.

Два дня Адан не приходил к Саратонге. Рассказанная история поселилась в нем и не давала покоя. Особенно один вопрос – на что он сам готов ради музыки?

– Раньше я думал, что музыка нужна для того, чтобы люди могли отвлечься от работы и повеселиться. А этот брухо требует от меня чего-то иного, – жаловался Адан абуэле. – Вот пусть сам себе и играет, раз такой умный.

– Если требует, значит, видит что-то в тебе. Что-то стоящее, – сказала абуэла, с озабоченным видом рассматривающая остатки маиса в горшке. – Мой тебе совет – не трать силы на то, чтобы сердиться. Лучше направь их на то, чтобы повернуть голову в ту сторону, в которую тебе показывает брухо.

– На ослиную кучу он показывает, – проворчал Адан. – Сам не танцует, потому что ноги такую тушу таскать не могут, а меня попрекает.

Абуэла с печалью посмотрела на него, но ничего не сказала. Вместо этого она вздохнула и протянула внуку лепешку.

В ее жесте было столько любви, что у Адана защекотало в носу. В голове возникла мелодия. Такая же печальная и полная нежности, как и его бабушка.

Вместо лепешки он взял в руки гитару. Его пальцы пробежали по струнам, проявив звучавшую внутри музыку.

– Это ты, – сказал Адан бабушке. – Я сыграл тебя.

Той ночью Адану снилось побережье. Обычно ему снилась работа в поле, снились соседские девчонки, снилась абуэла – его старая бабуля – за домашней работой. А тут вот, нате – бескрайний океан и крики чаек. Адан сидел на песке и играл на гитаре. Одна из чаек села на большой камень рядом с ним и спросила:

«Ты хочешь играть так, чтобы брухо затанцевал под твою музыку?»

Адан внутри запылал. Он разом вспомнил и понял тысячу вещей – вспомнил рассказанную ему сказку, вспомнил слова брухо про сны и понял, что сам он, именно в этот момент, спит. Еще несколько мгновений он смотрел в желтые чаячьи глаза, которые становились все больше и ярче, а потом проснулся.

Возможно, он все-таки принесет брухо новый звук. Резкий, протяжный, похожий на крик чайки.

Долгие дни, наполненные палящим солнцем и запахом пыли, Саратонга стоял в центре спирали – он заново чертил ее каждое утро. Танец – это не прыжки и перебирание ногами. В первую очередь это умение проявить собой внутреннее движение, а любое движение начинается с покоя. Вот он и стоял в своей точке покоя, запрещая себе думать о том, что время идет и маисовое поле, начинающееся прямо у его дома, продолжает желтеть. Он слушал звуки маисовых стеблей, которые должны шелестеть под ветром нежно и чуть приглушенно, а вместо этого издавали сухой и безнадежный шорох.

Адан сегодня пришел совсем рано. Рассветное солнце еще не успело выпить остатки ночной прохлады, ноги брухо еще не успели устать от долгого стояния на одном месте.

Музыкант привычно устроился у глиняной стены дома, но играть не спешил. В молчании, окутывающем музыканта, брухо почуял что-то новое. Его тело напряглось, в ушах зазвенело. Взгляд Адана был непривычно серьезен.

– Если бы корпус моей гитары был сделан из броненосца, который хотел петь, – начал Адан, – я бы использовал не только струны.

Музыкант начал неспешно отбивать ритм, ударяя ладонью по корпусу гитары. Звуки были негромкие. Старый плохонький инструмент звучал гулко. Куда ему было до барабанов. Так бы сказал случайный слушатель, но как хорошо, что эти звуки предназначались не для него.

Ноги Саратонги пришли в движение. Впервые на памяти Адана брухо покинул центр спирали.