Артем Абрамов – Новая критика. Контексты и смыслы российской поп-музыки (страница 31)

Но киберфеминистская мифология не сводится только к одному первомифу. Она постоянно расширяется, реплицируется и мультиплицируется, прикрепляясь к подходящим субстратам. И цель данной статьи — создать топологию альтернативных феминистских мифов, произведенных представительницами постсоветской поп-сцены. Я буду обращаться к творчеству трех певиц — Жанны Агузаровой, Линды и Глюкозы — в качестве отправных точек для разработки концептуальных и политических расширений для феминистской теории и исследований поп-культуры. В центре моего внимания будут создаваемые этими и вокруг этих исполнительниц мифологии, причем исследую я их не с помощью аналитического разбора, но скорее через их гибридное скрещивание с идеями феминистских, квир- и постструктуралистских теорий. Я буду исходить из предположения, что каждая из исполнительниц создает свою альтернативную феминистскую трикстер-мифологию, задействующую либо внеземные формы существования (Агузарова), либо процессы становления (Линда), виртуальный мир (Глюкоза). Вместо того чтобы рассматривать поп-культуру лишь в качестве объекта теоретического анализа, я буду использовать ее в качестве эффективного инструмента в построении альтернативных феминистских мифосмысловых и концептуальных проектов. Произведения поп-культуры всегда полисемичны, они открыты к разным прочтениям и интерпретациям. Собственно, исследовательская задача заключается не в том, чтобы «открыть» уже существующий смысл, но в том, чтобы включить исследуемый объект в процесс производства новых смыслов/мифов. Таким образом, исследователь неизбежно принимает участие в конструировании описываемого и анализируемого объекта.

Выбор Агузаровой, Линды и Глюкозы в качестве отправных точек в процессе производства альтернативных феминистских поп-мифологий в некоторой степени произволен. Нельзя сказать, что творчество этих певиц само по себе выстраивается в некую последовательность или традицию, как нельзя и настаивать на обязательной преемственности между ними. С другой стороны, на советской/российской эстраде, по крайней мере со времени появления на ней Аллы Пугачевой, несменяемой поп-королевы, существует традиция, в которой женский образ оказывается образом кого-то другого. Арлекина — в случае Аллы Борисовны, инопланетянки в случае Агузаровой, вороны постапокалипсиса у Линды или ожившей героини компьютерной игры у Глюкозы. Это превращение в другого всегда связано с карнавальностью, иронией, шутовством, пародийностью, оппозиционностью или даже юродивостью, подрывающей установленные культурно-политические каноны и нормы[347]. Безусловно, Агузарова, Линда и Глюкоза продолжают традицию, пусть и несколько еретически, заложенную Аллой Борисовной. Все они — постсоветские популярные эстрадные исполнительницы, изобретающие нестандартные сценические образы и мифы, не пугающиеся нового, странного и провокационного, всегда готовые дать очередную пощечину общественному вкусу. Кроме того, в своем творчестве все они отказываются[348] играть роль сексуальных объектов, традиционно навязываемую женщинам в поп-культуре. Вместо этого они предлагают следовать альтернативным способам саморепрезентации и воображать другие формы отношений между людьми, технологиями, природой и даже инопланетянами. Именно исходя из этих сходств я объединяю их в общую категорию создательниц альтернативных феминистских поп-мифологий.

Важно также отметить, что, говоря об Агузаровой, Линде и Глюкозе, я буду вести речь не столько о «живых людях», сколько об их медиаобразах, которые возникают из музыкальных, поэтических и журналистских дискурсов. Естественно, что над созданием поп-образа трудится не только сама исполнительница, но и довольно большой коллектив разнообразных специалисток и специалистов. Тем не менее я буду заходить на крайне увлекательную и запутанную территорию исследований самого процесса производства медиаимиджей только вскользь. Вместо этого в моем фокусе будет функционирование уже готовых или, точнее, постоянно находящихся в процессе изготовления поп-образов. Другими словами, мне важно не то, кто «настоящий» автор текста, клипа или музыки, а те смыслы и интерпретации, которые они способны порождать и которые в более широком культурном поле ассоциируются с фигурой одной из рассматриваемых исполнительниц.

Как и любая мифологическая система, альтернативное феминистское воображение включает собственную космологию; в нашем случае эту космологию создала, конечно, Жанна Агузарова. Агузарова появилась еще на советской сцене в 1983 году в качестве вокалистки молодой столичной рок-н-ролл-группы «Браво». Она приехала в Москву из далекой провинции, из маленького села в Новосибирской области[349]; многие факты ее биографии, включая точную дату и место рождения[350], до сих пор остаются не до конца известными — певица не очень любит отвечать на стандартные журналистские вопросы и может указать наугад попавшееся место или даже иную планету в качестве своей родины[351].

В столице Агузарова оказалась без документов и какое-то время выдавала себя за Ивонну Андерс, дочь иностранных дипломатов. После одного из подпольных концертов Агузарова и остальные участники «Браво» были задержаны милицией. Сначала они были доставлены в Бутырскую тюрьму, затем всех отпустили, кроме Агузаровой, которая из-за подпольных документов угодила в Институт судебной психиатрии им. Сербского, а после была отправлена на принудительные работы в леспромхоз в Тюменской области.

После возвращения в Москву Агузарова продолжила выступать и записываться с «Браво». В 1988 году она покинула группу и начала сольную карьеру. В 1991-м певица перебралась в Лос-Анджелес, где, согласно слухам и мифам, выступала в ресторанах и работала водительницей лимузина, а также записывала новые песни. В 1996 году она вернулась в Россию и продолжила музыкальную карьеру.

В советское время рок-музыка по преимуществу была альтернативной музыкой или музыкой для других — тех, кто искал язык и средства самовыражения по ту сторону официальной культуры, массовой пропаганды и партийных лозунгов. Но даже внутри советской рок-тусовки Агузарова была фигурой эксцентричной, не вписывающейся в формат. Необычный стиль, эпатаж, эксцентричность, нестандартные поведение и мышление и уникальная вокальная техника стали неотъемлемыми атрибутами имиджа Агузаровой, заодно навсегда маркировав ее в качестве странной и другой.

В 1989 году журнал «Собеседник» так описывал ощущение от ее образа: «Она не то чтобы понравиться не стремится, но даже специально делает так, чтобы отпугнуть… то прической, то авангардным прикидом в одежде, то шокирующей хореографией»[352]. Агузарова действительно «отпугивает», то есть оставляет в растерянности и недоумении взгляд, сталкивающийся с нераспознаваемым иным. Она сознательно конструировала себя в качестве другой, не вписывающейся и не желающей вписываться в обычные категории и стандарты, в том числе в сфере гендера и сексуальности.

«Московский комсомолец» в 1991-м писал, что Жанна Агузарова «снискала широкую известность на поприще бескомпромиссной защиты прав лесбиянок и гомосексуалистов в Советской стране»[353]. Голландский квир-исследователь и музыковед Стивен Амико отмечает, что «эксцентричный бриколаж стилей» Агузаровой может включать как традиционно маскулинные (например, военный мундир), так и традиционно феминные атрибуты (платочек, высокие платформы, яркий макияж), которые, тем не менее, сочетаются между собой и другими элементами имиджа таким образом, который не укладывается ни в какие заранее заготовленные категории[354]. Мужская и женская гендерная маркировки отменяют реальность друг друга, вместо этого превращаясь в знаки чистого отличия, экстериорности, вненаходимости.

Именно последняя категория становится центральной в анализе фигуры Агузаровой у Амико в его статье «Самая марсианская из марсиан»[355]. Вненаходимость — понятие, введенное российским философом и теоретиком искусства Михаилом Бахтиным. Оно обозначает «временную и воображаемую позицию» внешнего, нераспознаваемого, ускользающего субъекта. Именно таким субъектом, по мнению Амико, была Агузарова, образ которой в визуально-семиотическом пространстве советской и постсоветской поп-сцены представлял собой галлюцинацию временной автономной зоны[356] — то есть зоны, в которой привычные категоризации и идентичности утрачивают свою власть и иронично переворачиваются, меняют свое первоначальное значение и, переплетаясь друг с другом, превращаются в символ иного: иного творчества, иного самовыражения, иных ценностей и воображения. Как заключает Амико, с помощью вокальных и визуальных стратегий, используемых артисткой, «реальной становится не просто реконфигурация или реапроприация инструментов системы [власти], но возможность существования вне ее»[357].

Главным маркером вненаходимости Агузаровой становится ее марсианскость, или инопланетность. Образ марсианки вокруг певицы формировали как СМИ, пытающиеся подобрать какие-то описания для королевы рок-н-ролла, так и она сама, иронично упоминая о своей связи с марсианами и внеземными объектами в беседах с журналистами о своем творчестве (песни «Марсианка», «Як», «Звезда», клип «Радуга»). Имидж Агузаровой зачастую представляется инопланетным, как если бы тот, кто над ним работал, либо вообще не знает земных стилевых конвенций, либо не считает их необходимыми и единственно возможными. Вместо обычного, земного перформанса Агузарова предлагает нам его инопланетную деконструкцию.