Артем Абрамов – Новая критика. Контексты и смыслы российской поп-музыки (страница 28)
Все ключевые для перестроечной рейв-культуры места были непосредственно связаны с гомосексуальностью и травестизмом. На первом публичном рейве, состоявшемся в питерском Доме культуры работников связи в 1989 году, предпочтение отдавалось «сексуальным меньшинствам» и просто нарядно одетым людям. За соблюдением этих правил следил участник творческого объединения «Новые художники» Тимур Новиков, который и описал отдельные фрагменты вечеринки в статье для журнала «Ом»[274]. Присутствие гомосексуалов и трансвеститов поощрялось и в легендарном сквоте на Фонтанке, 145, значительную территорию которого также занимали «Новые художники». Похожая ситуация сложилась и в Москве, где с конца 1980-х по начало 1990-х проводились дискотеки для фанатов Depeche Mode. Значительную часть аудитории последних составляли гомосексуалы и «броско одетые люди с ярко накрашенными ногтями», которые вызывали значительное недовольство конформистски настроенных молодежных групп, например люберов[275].
К середине 1990-х к гомосексуалам и другим угнетаемым немаскулинным группам в Москве стали относиться более терпимо. К моменту появления первого выпуска «Птюча» гендерная трансгрессия перестала быть для московской танцевальной и культурной среды чем-то чужеродным, так что журнал писал о ней довольно часто. Б
Наиболее подробно отношение журнала к различным формам гендерной трансгрессии описывается в седьмом номере журнала с трансвеститами на обложке и подписью «Трансвеститы — супергерои Вселенной»[276]. В самом «обложечном» материале трансвеститы позиционируются как провокаторы общественного мнения с уникальным чувством стиля[277]. Схожим образом представляются в номере и гомосексуалы. Одна из наиболее показательных статей все того же номера под названием «Заманчивые туалеты Москвы» повествует об эротических приключениях безымянного автора, который то оказывается посреди оргии на Китай-Городе — популярном районе среди постсоветских гомосексуалов, — то начинает заигрывать с пьяным рокером прямо в метро, то на практике объясняет только что дембельнувшемуся солдату, что бисексуальность — «это когда ты трахаешь женщин, а мужчины трахают тебя»[278]. Такие материалы показывают позицию «Птюча» в отношении экспериментов с собственной сексуальностью: в реальности журнала общество настолько привыкло к гендерной трансгрессии во всех ее формах, что было бы чудом найти человека, способного этому удивиться[279]. Именно поэтому в тексте встречаются столь нелюбимые рейверами рокеры и в целом достаточно конформистски настроенные военные[280].
Если с гендерной трансгрессией у мужчин ситуация была более или менее понятной, то с женщинами дела обстояли сложнее. В воспоминаниях о перестроечном рейве женщины и их сексуальность практически не обсуждаются. Это дает основания предположить, что околофеминистская проблематика попала в «Птюч» из западной прессы и популярной культуры[281]. В том числе и по этой причине роль женщины в рейв-культуре 1990-х остается весьма неопределенной. Показательный пример — интервью с руководительницей центра «Треугольник» Евгенией Дебрянской, которая рассказывает о проблемах гомосексуальных персон в современной России. Особенно в глаза бросаются попытки интервьюера вывести диалог из политического поля, которые он пытается оправдать тем, что молодежь «политика не интересует»[282]. Журналисты пытаются одновременно рассказать о гей-культуре как можно больше и не затрагивать чувствительных тем, связанных с ее популяризацией. Феминизм становится одной из таких «политических» тем.
Подводка к интервью с Дебрянской сообщает: «Почему-то у нас лесбиянки всегда ассоциируются с феминистками, которые занимаются только тем, что тупо борются за свои права»[283]. В результате такой редакционной политики «Птюч» вроде бы транслирует либеральные ценности, но в то же время имплицитно сохраняет консервативные установки. Подобную амбивалентность можно встретить и у отдельных представителей (и представительниц) аудитории журнала. Так, для пятого номера журнала был проведен опрос посетительниц «Птюч-клуба», которые рассказывали о собственном опыте в разных сферах жизни, в том числе сексуальной. Три респондентки из четырех рассказывают, что вступали в сексуальную связь с другими девушками. Две из них солидарны в том отношении, что секс с мужчиной — занятие куда более серьезное и «незаменимое». Лесбийский секс привлекателен для опрошенных девушек как эксперимент, обусловленный не столько желанием подорвать границы собственной сексуальности, сколько влечением к женскому телу как таковому[284]. Подобная сексуальная эмансипация носит двоякий характер, поскольку все девушки понимают, что в дальнейшем могут вернуться к более традиционному типу отношений, наподобие нуклеарной семьи. Одна из них выражает всю неоднозначность своих установок емкой фразой: «Иногда мне кажется, что смысл женщины как раз в том, чтобы мыть кастрюли»[285].
В этой фразе — вся проблематичность позиционирования гендерной трансгрессии в «Птюче». В интерпретации журнала она представлена именно как эксперимент, не претендующий на какую-либо социальную значимость. Однако именно такое позиционирование можно связать с невозможностью интеграции подобных практик в социальный мейнстрим. К примеру, Гилберт и Пирсон считают, что воспроизведение патриархальных установок происходит не только в результате их поддержки со стороны конформистских слоев, но и в связи с утверждением «феминности» или «квирности» (queerness) с противоположной стороны[286]. Исследователи воспроизводят один из тезисов теории перформативности Джудит Батлер, согласно которому практики гендерной трансгрессии могут получить признание в культуре, только проблематизируя существующие социальные условия и деконструируя их[287]. В противном случае они так и останутся чем-то странным и непонятым.
Для редакции «Птюча» вопрос гендерной трансгрессии всегда оставался эстетическим и не нуждающимся в легитимации со стороны общества. Как было замечено ранее, редакторы доказывали своей аудитории и самим себе, что новые сексуальные практики давно перестали быть чем-то удивительным. Однако за пределами Садового кольца с таким мнением вряд ли бы согласились. Используемая «Птючем» риторика провокации общественного мнения и эстетического эксперимента явно позиционировала эти практики как нечто нестандартное и не вписывающееся в приемлемую общественную жизнь. Причем это неприятие транслировали не только внешние по отношению к журналу люди, но и его читатели. Желание экспериментировать с собственной сексуальностью совмещалось с консервативными представлениями о «незаменимости» мужчины в сексуальных отношениях и месте женщины на кухне. В результате журнал и связанная с ним культура, хоть и были в сравнении с официальной культурой своеобразным островком свободы, принципиально не ставили под вопрос те основания, на которых эта культура держалась.
Однако не все действия редакции «Птюча» можно назвать коммуналистскими. Были в деятельности журнала и попытки вести общественную работу — в ее специфическом редакционном понимании. В контркультурной среде 1960-х наиболее распространенным способом производства утопии было употребление психоактивных веществ (ПАВ), одним из целей и результатов которого становилось максимальное обособление от остального общества[288]. Так, «Птюч» несколько выпусков подряд публиковал дневники американского психоделического теоретика Тимоти Лири и в целом скорее солидаризировался с его позицией.
К тому моменту, как «Птюч» начал публиковать дневники Тимоти Лири, самыми востребованными среди потребителей психоактивными препаратами давно были не психоделики, а стимуляторы и эйфоретики[289]. Однако употребление наркотических веществ по-прежнему служило важным маркером принадлежности к сообществу. Этому вопросу посвящено подробное эссе Филипа Кавана и Тэмми Андерсон, обсуждающих как способы говорить о наркотиках в клубной культуре, так и влияние ПАВ на взаимоотношения внутри культуры[290].
Эту функция наркотиков для рейверского сообщества отражалась и в публикациях «Птюча». Например, одна из авторок журнала Яна Жукова вспоминает, что перед тем, как устроиться в журнал, она «познакомилась у стойки с каким-то крупным мужчиной, который немедленно выдал ей пакетик чего-то и отправил в туалет», а оставшиеся годы работы «прошли под эгидой того пакетика»[291]. О «кайфе» как важном элементе рейв-культуры 90-х вспоминает и главред Игорь Шулинский[292].
Вскоре «Птюч» начал печатать тексты о наркотической грамотности, что ознаменовало переход журнала к более радикальным и почти что политическим действиям, более близким к наследию новых левых. Этому поспособствовало начавшееся в 1996 году ужесточение наркополитики. Если в первой половине 1990-х живой интерес органов охраны правопорядка могла вызвать разве что маковая соломка[293], то к 1996 году под угрозой оказались и любители стимулирующих «клубных» наркотиков[294]. Небольшая доза кокаина в кармане могла обеспечить рейверу долгий тюремный срок. Эти обстоятельства вынудили не идеализирующего наркотики редактора журнала выступить за более гуманную государственную наркополитику[295].