Арсений Зензин – Ражая (страница 9)
Крепка власть тьмы! Почти непосильна слабому роду людскому! Ну как в кадку со спокойной до поры водой проронить каплю чернил – так зайдётся она рябью, разнося волнами черноту. Вот и скверна, порождённая злым умыслом темных миров адовых, будет отныне ползти от сего места по соседним краям! Лишая покоя погосты, будоража души усопших, хворями сводя поля и скота-кормильца поголовья, и ладно бы только скота! Не приведи создатель мору, выпестованному скверной, пасть на городки и деревни людские! Нет участи страшней!
«Дай мне сил создатель!»
1 Глава.
Барон Руд.
– Ага, не сбегёшь! – заливистым смехом щебетала Бусинка, ловко преодолевая вспученные корни дуба в погоне за ёжиком. Ныне на крошечной девочке, ростом своим не превышавшей и двух с половиной футов, сменив старое платье, было напялено новенькое, тёмно-зелёное, с нешироким пояском под овчинной безрукавкой. На тоненьких ножках – льняные штанишки с меховыми сапожками, специально скроенными под её необычные ножки трех пальчиков с коготками, причем так, чтобы эти самые коготки торчали из носка, не стесняя неумолимую привычку Бусинки всенепременно куда-нибудь залезть.
– Да, светлая душа, другим в пример! – обмолвился Элиот, от небольшого походного костра обернувшись на потехи меченного скверной ребёнка. Уже и думать забывшего про то, как плевался им вслед люд небольшой деревеньки двух ветряных мельниц-кормильцев, двадцати рубленых домов соломенных крыш, обнесённых косенькими заборами, вдоль одной улочки с вынесенным за защитную городьбу частокола кладбищем. «Мало того, что явились дикари-варвары, безбожные еретики-язычники, так еще и адово отродье с собой приволокли!» Вот только Бусинка и уха не прикладывала к чужим словам – она, распахнув глазищи, любовалась миром, впитывала не хуже тряпицы его красоты!
Первое же поселение, на придирчивый взор ражей, и рядом не валявшееся с испепелённым Торстордом, попавшееся на второй день пути по большаку от Клыков рока, встретило их во вратах, одной, наверное, верой стоящего частокола, не скажи, что особо тепло! Толпа в усмерть перепуганных крестьян-кметов во главе с местным пастырем, похватав вилы да не окованные черенки, всем скопом вышли приветить гостей, коих углядел один из местных мальчуганов, играющихся на уже пожатых полях пшеницы. Но весь такой из себя бравый настрой и пламенные сердца поостыли, стоило только здоровенной бабе поперек себя в плечах шире и седому войну обнажить оружье! Опустела, как от чумы гнилостного поветрия, улица, едино хлопнули дверные косяки да ставни на окнах, а из храма, лязгнувшего запорами аж, судя по звуку, четырьмя, донеслась молитва, вторя блеянью и мычанию запертого по хлевам скота, перенявшего тревогу хозяев.
Что до трактира в два этажа черепичной крыши за плетнем-оградой добротного хозяйства вместительных конюшен и сарая (услада пилигрима),широкого зала круглых столов под кованными люстрами-светцами, то тут хозяин в кожаном фартуке поверх рубахи, сверкающий плешью, на красном, словно свекла, полном лице бегающих крысиных глазок, вытянутый жилистой рукою Алиры за ухо из-за стойки аккурат напротив двери, оказался любезен как никогда и даже золото не взял за эль и мясо, впрок забившего походные мешки! Также вежественным оказался седой и иссушенный ткач из портной мастерской, справивший обновку для Бусинки, хотя, как поняла дочь клана, мастерством он не обжился, ведь не единожды чуть не пристегал к материи палец трясущимися руками!
И вот они оказались далеко за полуднем на мощеном тракте большака, коий все оглядывали любопытством варвары, выбрав под отдых тень раскидистого могучего дуба, опосля полей выступившем авангардом объявшего дорогу леса, оказавшуюся по разумению Алиры куда как уютней, супротив полной вшей клопов и прочей живности комнаты трактира, запалив костер, румяня хлеб и полосы мяса на пляшущих огоньках!
– Надо было ещё лошадей сторговать! А лучше телегу! – глянула на малышку мечница. Не знамо от какой оказии, та вот уже второй день гребла то сорванный со ствола трутовик, то коренья какие, в горах наскребла камня рыжего из щелей, в общем, мешочек малютки рос на глазах. Что до Алиры, ражая на своей шкуре познала – Бусинка с лекарственными травами знакома не хуже Сирда, жреца и богов вещуна в Хоукхолле, пусть себе собирает знахарка, явно богами меченная! – Ты прав, монах, люд в ваших землях щедрый! – вгрызаясь белыми зубьями в пропечённый шмат, подмигнула призраку дочь клана под хохот Хорша.
– Эт сейчас вам потешно, а доведись местному солтысу-старосте послать гонца до барона, земель хранителя, вот тогда все обхохочемся! – скривился бесплотный спутник, с тоскою глядя на то, как трапезничали его спутники.
– Знать не знаю, я им честную монету предлагала, сами взять расхотели! – ну просто безгрешный херувим, возвела очи горе Алира! – Бусинка, ешь, пока горячо! – позвала мечница малышку, а ежик, уловив момент, шмыгнул меж корней и исчез в высокой траве.
– Так, стало быть, сколько там нам пятки мозолить до этой твоей вольной земли и до порта? – наложила дева в миску крохе самых жирных дымящихся ломтей едва ли не больше её веса.
– Если верхами, то пол луны! Если как ща, то к зиме прибудем! – без обиняков отозвался Элиот, заставив Алиру, чуть мясом не поперхнувшуюся, обернуться в сторону уже покинутой деревушки без всяческой задней мысли задумавшись: «Не воротиться ли?» Взор зелёных глаз сузился – по тракту меж полей поднималась пыль!
– Дрянной у тебя, жрец, язык! – потянулась к лежащему рядом мечу двуручному дочь клана.
Их, не жалея шенкелей, настигал конный отряд всадников в двадцать!
– Вот тебе и славный торг, говорил: не берут монеты – оставляй так! – поднялся Хорш, пробуя пальцем остриё секиры.
– Работать надо, а не с путников злато вымарщивать! – невместно кому бросила мечница, скидывая плащ, возложив клинок на плечо. – Бусинка, а ну воробушком в крону!
«Вот это его растянуло! Бедная коняка!» – вскользь посочувствовала лошади Алира, глядя на барона, объятого конными воинами-кнехтами в широкополых шлемах и в клёпаных гамбезонах до середины бедра под замысловатым гербом. То, что птица важная, – она смекнула сразу. Такую ряху, как у седока многострадальной лошади, не каждый день увидишь!
На путников потомков Ястреба злобно глядели копья и арбалеты. Тот самый священник в летах, черной бороды и коротко стриженных волос выбритой макушки, вперёд своей благочестивой паствы в храм давиче подавшийся, по пути сандалии обронив, ныне верещал, дескать: «Вот они, грабители, лиходеи, с тьмы исчадием спевшиеся, народ ограбившие!». А дочь клана, не чураясь пристальных взоров солдатни, ощетинившись оскалом вайды, двинула вперед, под упреждающую отповедь бесплотного Элиота: «Не смей кровь попусту лить! Я знаю его, Руд – достойный и честный муж, народ не гнетёт оброками и податями».
– Ты бы это, не пищал бы, отче, а то в ушах свербит! – улыбнулась хряку-барону мечница, многообещающе сплюнув в копыта под святым отцом, не удостоив того внимания, прикидывая – на кованную кирасу знатного человека ушло стали аки на пять воинов! Толстяк, в пузе под металла скорлупою латной, шире плеч косых Алиры едва ли не в два раза, чьи щёки чуть не ложились на оплечья лат, а светлые волосы выбивались из-под поднятого забрала шелома-бацинета, побагровел, хватив длинный шестопёр-булаву, – ну прям ща удар схватит! Вот только невместно у кого? У него или коняки?
– Как смеешь, еретичка, язычница поганая, так с пастырем творца разговаривать! В колодки ведьму, и ищите тварь, что порчу на селение наводила! – махнул в сторону кланников барон, скрипнув металлом. – Калёным железом вызнаем всё!
Лошади подались вперед, копья грозно придвинулись.
– Ты бы это, люд пожалел! – разведя ноги и подняв пред собой меч, левой ухватив пяту, а правой рукоять, недобро сверкнула зеленью изумрудных глаз кряжистая дочь клана, подле которой, крутанув секирой лихую мельницу, возник Хорш. – Давай-ка, пузырик, слазь, на клинках проверим, кто тут погонь? – кровожадно, аки волк, оскалилась она.
– По что с гор своих слезли и честной народ грабить пошли? Зачем скверну адову за собой ведёте посевы и колодца травить, куда невинных деток девали? – уже не так уверено хрюкнул барон, неожиданно мастерски осаживая коня, взбрыкнувшего от маха секиры, в сердцах жалеючи про то, дескать, справные его рыцари межевые сейчас на охотах или по усадьбам! Ведь его грозное воинство, в обычную пору готовое стращать только пастухов да крестьян чумазых от навоза и пред местными бабами красоваться, как-то неуверенно робко переглянулось. Варвары про меж пограничного с их горами люда за собой несли славу отменных рубак, бешеных и жадных до сечи дикарей, да и меч черный в руках ражей дикарки бычьей шеи был равно у паладина! Коли метнётся вперед, минуя арбалетные болты, на раз пополам развалит! И это ещё посчастливится, если ото лба до промежности! А вот наоборот – страшный конец!
Была ещё одна дилемма у знатного человека: «Вот сейчас он тяжбу с кланниками затеет, утыкает двоих стрелами да копьями, а про то потом с языка первого пьяного его воина вызнают, да упаси создатель, до жриц церкви святой дойдет, или до их кланов за горами обретающихся! Или с гор дикари явятся, кровной местью его свежевать да деревеньки палить, или церковь за нарушение мира колесует!» В общем, варианты не прельщали. Но тот, кем был барон до своего горя, тот воин, что потерял первенца да любимую жену, не осилившую роды, а после погряз в пьянстве да чревоугодии, свел решимостью брови: «Своего не спас так хоть деревенских огражу!»