Арсений Зензин – Последний молот (страница 2)
– Эта птица мудра ведь живёт сотни лет, она подскажет, откуда ждать беды, ибо чует смерть, прислушайся к ней, когда заплутаешь, или усомнишься, и вели внимать всем, кто придёт после тебя. Так готов ли ты обрести силу для своей великой цели? Готов защищать мир и людей ценой собственной крови дарованной чистым сердцем?
Ошарашено слушавший старца маленький воитель, только и нашел сил кивнуть.
– Вот и славно. – просиял незнакомец, улыбнувшись поднимая обмолочьный цеп и доставая из ещё одного кошеля недлинный кованный гвоздь. – Только кровь есть суть жизни, отданная как плата, дарует силы на дело достойное. Отнимая от себя сок жизни ради других, наполняем мы силой дух свой. – тихо сказал старец, пробив рукоятку цепа гвоздём, вошедшим в волокна силою одного пальца, словно не в дерево, а в кусок теста. – Вдарь по чучелу ещё разок. – протянул он жатвенный инструмент Бёрку. Одобрительно кивая при виде того, как маленький воитель, зацепив суть сказанного, специально взялся правой рукою за торчащее острие гвоздя.
– Сильнее сожми не скупись. – услыхал обернувшийся обратно к чучелу Бёрг, голос старца.
Решительно сдавив ладонь, он чуть поморщился, когда острие гвоздя, пробив кожу, вошло в плоть, добротно смачивая отполированное древко кровью. Боль подмывала бросить длинную палку, но была опровергнута видением плачущей над горестями матери.
– И заклинаю тебя воин, не позволь сердцу забыть. Не позволь душе порасти тленом соблазнов! Всегда помни, для чего ты жертвуешь частью себя! Бей Бёрг не медли!
Маленький воитель к своему удивлению ощутил, как по волшебству задрожала рукоять цепа в руке. А затем, следуя наитию и словам так и не представившегося незнакомца, он крутанул своё оружие над головой для пущего размаха и ударил в толстый столб, держащий пугало-монстра, от души приложившись, будто хлыстом самой обмольной палкой, по привычке используя подвижность цепи.
Словно волной от невиданного ветра шарахнулись колосья в сторону, а толстенный столб, глубоко врытый в землю с громким треском плюнув щепой, разломился на две части опрокинув седока монстра. Пару мгновений Бёрг изумлённо моргая смотрел на дело рук своих, отказываясь верить в произошедшее, а затем тихо прошептав (колдовство) обернулся назад к старцу горя желанием отблагодарить незнакомца чароплёта. Но позади ребёнка никого не оказалась, только золотистое поле всё ещё шумно ворчавшее шелестом колосьев от силы удара.
Бёрг решил было позвать своего благодетеля, но вспомнил что не знает, как того зовут. Он оббежал большое поле несколько раз, но так и никого не найдя, встал у разъезженной телегами дороги, посмотрев на всё ещё зажатую в руке длинную рукоять обмольного цепа. Маленькая ладошка под громкий стук сердца разжалась, но серые детские глаза не увидели раны, лишь коричневую палку, заляпанную кровью, загнутый гвоздь и маленький рубец им оставленный.
Над кое-как остриженной головой каркнул большой ворон, не сводящий с Бёрга пристального взора, невысоко парящий над полем. А воитель, разогнув гвоздь, решительно направился обратно к чучелу, сердцем веря и твердя себе, мол, не морок, не привиделось. Монеты то настоящие всё также по животу лобызают.
Позже он приведёт сюда мать, которая долго не могла говорить после того, как увидела горсть золотых, высыпанную на стол сияющим сыном. Он покажет ей и оба рубца на ладони, и поваленное чучело, и вбитый до конца в землю остов столба. Тем днём у него появиться и третий рубец, а когда он раз в тысячный повторит ей всю историю, она разбудит его среди ночи и отведёт глубоко в лес.
– Это он! тот старец волшебник. – скажет Бёрг, нервно теребящей подол матери, указывая пальцем на одну из древних каменных голов, кружком стоящих на хорошо утаенной поляне в самой дремучей чаще. – А кто он?
Год 485.
Окрестности вольного града Эльбурга.
Снаружи радуя скорбящее сердце, возможной прибылью и разговором застучали копыта, звонко отдаваясь подковами по камням мощеного тракта.
«Моеть мимо на судилище поспешает?» – подумал Хельберт.
Кому претит в такой день вывеска его трактира в виде резанной из добротной плахи фигуры. Изображавшей странное горбатое существо небольшого роста с нахально перекошенной собачей мордой длинных ушей, держащее в руке пивную кружку. Над вывеской, болтавшейся над обширным трактирным двором, обнесённым высоким забором, расположенным в пяти лигах от Эльбурга красовалось большая надпись (Хмельной гнолл). Отдавая дань существам, некогда населявшим пещеры Ломанных хребтов, но безжалостно вытесненным беспрерывно плодящимися гоблинами, истинным проклятьем детей камня – гномов.
Э нет, не на аутодафе смекнул Хельберт, заслышав возню на конюшне. Дородный хозяин, отерев руки, о засаленный кожаный фартук покрывающий светлую рубаху, натянутую добротным брюшком, крикнул жене да дочерям на кухне, дабы чуть что, готовы были подать снедь. Сам же встал за длинную трактирную стойку, отполированную легионом кружек, перекрывающую подход к длинному стеллажу бочек, расположенную аккурат напротив двери. Придирчиво оглядывая большой зал в преддверии первого за сегодня посетителя.
Вот уже третье поколение, не руша добропорядочной марки, содержала семья Хельберта сеё честное заведение. Благо дед нынешнего трактирщика за долгую военную тяжбу, растянувшуюся в тридцать лет проведённых на службе в рядах кавалеристов-ландскнехтов на должности капитана, получил рукою местного графа этот клочок земли в вечное пользование. Да знатно тряхнул мошной, уплатив мастерам гномам, что сложили до сих дней, не терпящие ущерба от любых невзгод каменные стены основного дома. Что за три поколения оброс большой конюшней парой сараев да малым гостевым домом, на случай если мест не будет хватать.
Многие говаривали Хёльберту, ну на кой тебе в теперешние благостные времена содержать такой забор по виду настоящий частокол-тын, деньги зря тратить. Но хозяин, поминая рассказы отца о временах баронской смуты, денег не жалел, отвечая каждому "мне за ним спокойнее!"
Все десять круглых дубовых столов были застелены чистыми скатертями, а полы начисто выметены. Множество окон на лицевой солнечной стороне, были широко распахнуты ставнями. Большущий камин в дальнем конце зала, над коим висело полуистлевшее чучело гнолльей собачей головы, ныне этих страсть жадных до битвы существ хвала пречистому Илиру мало кто видел, хоть и не пылал, обдавая жаром, но добродушно трещал поленьями. Даже три кованые люстры под высоким прокопчённым потолком со множеством свечей и те не видели и клочка паутины.
Все честь по чести, как и должно, вымученно улыбнулся себе трактирщик, колыхнув добротными щеками на округлом лице с сверкающей ровно сковорода лысиной, сдобренной по бокам коротко остриженными волосами.
Дюжая дубовая дверь с откинутым в сторону большим на зависть крепостным вратам засовом, отворилась, впуская первого посетителя. По одному виду, которого Хельберт понял, денег ему не видать, совесть не позволит, а улыбка на лице хозяина, как ни странно, в разрез убыткам стала куда как шире, таких гостей он жаловал, обособливо в столь тёмный день.
– Проходи Молот. Эй на кухне десяток яиц да бекона. – крикнул он своим работникам домочадцам, тут-же наполняя солидную кружку из ближайшего бочонка, да не просто пивом, хорошим дорогим элем.
Ражий незнакомец, едва протиснувшийся во вроде бы немалую дверь, выглядел грозно, если не сказать больше. Как и любого другого представитель уважаемого всеми ордена, из-за его плеча высилась стальная рукоять редкого оружия. Частью гладкая, а частью ощетинившаяся ежу на зависть маленькими острыми лезвиями. Мощи, равно как и ширины и без того здорового тела, прибавлял дублённый хоуберк длинной до середины бедра усиленный нашитыми кольцами. Из-под толстого подбитого мехом плаща, красовались громоздкие воронённые наплечники и кованые пластинчатые наручи до запястий.
Обласканный привычным прозвищем, он учтиво поклонился в ответ на приветствие. Но придержал дверь, пропуская внутрь трактира своего друга, словно так и надобно залетевшего большого ворона чернее ночи пера. Птица, перелетев зал, нагловато уселась на стойку, выжидающе уставившись на Хёльберта, громко каркнув, требуя угощения на что получила от толстяка хозяина полоску вяленого мяса.
– Долгих лет в свете пречистого тебе Молот. – сказал хозяин, едва воин тяжелой поступью миновав зал оказался у стойки.
– И тебе благостей хозяин. – заросшее длинной, но хорошо ухоженной заплетённой в косы бородой, посечённое лицо небесно-голубых глаз с чуть сломленным на бок носом, ухмыльнулось в усы. А сам Ворон бдящий, чьи русые длинные волосы были убраны в тугой хвост, лязгнув пластинами наручей, скинул из-за спины дивной работы молот, чьё навершие в мельчайших деталях повторяло голову ворона. С одной стороны, клюв грозный чекан, страшный супротивник доспехов, а на другую ощетинившееся острыми перьями холка било. Облокотив молот о стойку, гость потянулся к кошелю извлекая на свет золотую монету.