Арсений Зензин – Последний молот (страница 4)

– Вот она клятая нелюдь, обманом и прельщениями пробравшаяся к нам, к смиренной пастве его. Мерзкая ведьма, несущая в себе кровь почти сгинувших богомерзких эльфов, так и не принявших гадкими сердцами своими, слово владыки нашего, узрите же эту тьмой выпестованную тварь во всей её отвратной неге.

 Даже издали было видно, насколько прекрасна была прикованная. Непослушная необузданная волна черных, словно вороново крыло волос, длинною аж до середины бедра. Не в силах была скрыть утончённых изгибов прекрасного пропорционального тела со, словно мраморной молочной кожей. Из путаного океана прядей показывались не по-людски застроенные кончики длинных ушей. А узкое с пухлыми губами и высокими скулами лицо, несло на себе ту непостижимую для смертных, печать печального знания вечной жизни, что отражалась в её огромных золотистых глазах лани, чуть забирающих к вискам окаймлёнными длинными, словно крылья ресницами. Даже извечные спутники допросов, синяки, ссадины да кровоподтёки, не смогли лишить её лик неестественной, словно инномировой красоты.

– Я пришла к вам, дабы помочь, чтобы знаниями своими изжить хвори ваши. – взор её огромных бездонных очей, бродил средь собравшейся толпы и никто, даже сам судья-монах не смог удержать его, вынужденно опуская взгляд долу.

 Лишь парочка приземистых, не выше человеческого живота, но невероятно широких в плечах бородачей гномов, не прятали полных жалости и сочувствия взоров, прикрытых кустистыми опалёнными бровями. А один из сынов камня, тот что был помоложе и вовсе временами пробегал взором вокруг себя, прожигая ненавистью, собравшийся на площади безвольный вертеп. Поглаживая рукоять чекана, заткнутого за широкий украшенный серебром пояс. Он не умудрённый опытом лет, был готов вступиться, идя путём своей совести, но твёрдо удерживался опущенной на плечо тяжелой, словно молот рукою отца.

– Лжёшь прельстительница, ведомо нам, зачем явилась ты сюда незвано. Дабы извести знанием своим отвратным народ, избранный им, паству Илирову. Но нашлись те, истинно верующие, что упротивились лживому яду уст твоих, раскрыв тёмный чернея беззвёздной ночи замысел твой. Хоть деяния твои, отринутая от света его, и казались добрыми и смогли заморочить головы нескольким слабо верным, но истинная паства его, разорвала лживую паутину твоих замыслов. И сегодня воздадут они тебе по заслугам.

– Да, да сжечь ведьму в пламя её, в огонь. – неистовствовала толпа, доведенная речами монаха до состояния не возврата, когда уже переступлен порог, отделяющий человека от стадного животного.

 Прикованная видела пред собой лишь толпу зверей, горящие ненавистью глаза и перекошенные злобой да воплями лица. Она знала, пощады не будет, но всё равно над площадью разнесся её крик.

– Если не меня, то пощадите их, пощадите детей, что я исцелила.

 Помимо венчающего гору хвороста столба с полукровной эльфийкой, на этой же горе располагалось ещё с десяток столбов поменьше, со скованными детьми, мальчиками и девочками разных возрастов. От совсем маленьких, не разменявших ещё и пяти лет, недоумённо вертящих головками во все стороны, явно не понимая, что происходит. До лет десяти – двенадцати, ревущих все как один, прекрасно осознающих, что их ожидает. На их короткую жизнь, этим детям уже доводилось видеть костры аутодафе, церковной казни. Тщетно выкрикивали имена родителей они, надрывая осипшие связки, но, ни их отцов, ни матерей, средь толпы заполнившей площадь не было.

– Они не в чём не повинны, они одной с вами крови. Это ваши дети, они чисты, всем, что есть в этом мире светлым, молю пощадите их.

– Закрой свою грязную пасть тварь покуда не вырвали тебе язык твой лживый. – взвизгнул монах, видя, что слова скованной, дошли до сердец хоть и не всех, но небольшой части людей, в основном конечно женщин, заполнивших сегодня площадь, затенённую хмурыми небесами. И те, хорошо знавшие соседских малюток, выросших на их глазах, принялись перешёптываться да качать головами, словно силясь согнать наважденье.

– Чисты говоришь ведьма, невинны, говоришь, лжёшь окаянная как есть лжешь. – священника буквально трясло от едва сдерживаемой ярости. – Волшбой своей осквернила ты их чистоту, обратив чарами мерзкими в фамильяров свих, миньонов тьмой вскормленных. Не обманывайтесь праведники видом их, это уже не те дети, что дружили и играли с вашими чадами, и вот сему доказательство. – повинуясь жесту монаха на помост, буквально влетел молоденький служка с кипой пергаментов.

– Вот. – затряс оратор свитками над головой, и словно в подтверждение его слов, копившие злобу всю ночь и всё утро, тяжёлые серые тучи, наконец, разверзлись дождём. Пока ещё небольшим, слегка накрапывающим, но готовившемся вскоре раздаться проливным потоком.

– Вот свидетельства несчастных родителей, доверивших детей своих этой безобразной нутром ведьме. Они рассказали братьям моим по вере, какими чуждыми стали для них собственные отпрыски после волховских деяний её! Как отцы и матери, перестали узнавать чад своих, замечая не свойственные простым детям речи да поступки, пугающие самих родителей.

 Заключённая в ответ лишь бессильно опустила голову, полными слёз глазами обведя маленькие столбики с детьми, те, что позволяли увидеть крепко державшие цепи. Так вот почему никто не отозвался на их жалобные крики. Запытанные родители и по сей час наверно томятся в застенках, дабы не вытворили чего на казни при условии, если ещё живы, конечно, заплечных дел мастера не слишком-то церемонятся с еретиками.

– Простите меня малыши. – одними губами молвила она, но тут-же тихий ласковый шёпот сменился яростным криком, да таким что вряд ли можно было ожидать от хрупкого девичьего горла. – И меня ты мракобес, скудоумный садист святоша, нарёк тварью тьмой порождённой? О нет, до тебя мне далеко изверг. Если и есть здесь тьма, то только в твоем чёрном сердце и сердцах тех тупых овец что, вняв речам твоим, последовали за тобой, не видя, что руки твои по самые плечи обагрены кровью невинных. Проклинаю тебя тварь, Эльсерали ниле валиер.

– Вот, вот, истинная натура её. Узрейте, добрые чада Илира нашего. Явила наконец лик свой. – казалось священник, просто пылает темным восторгом. – Показала, наконец, истинную личину свою богомерзкую. Ну и каков будет вердикт ваш жители Эльбурга, неужто позволим корням зла и дальше цвести на земле освящённой взором господа нашего. Смиренно жду я вашего слова чада мои.

– Сжечь, сжечь нечестивую. – сотнями голосов отозвалась площадь.

 Дождь усиливался, но это ничего, дрова были добротно облиты маслом.

– Сгинь же в муках ведьма. – жиденькую бороденку монаха осеняла торжествующая улыбка, когда, приняв от служки плюющийся искрами факел, неспешно подошёл он, к горе хвороста явно смакуя каждый момент. – Именем и волею пресветлого десницы божьего Илиром наречённого, выношу тебе приговор, да воздаться всякой твари по заслугам её. – кинул он факел в кучу хвороста тут-же, занявшегося пламенем, быстро разбегающимся по промасленному дереву.

– Я не закричу, не порадую воплями это звериное сборище скудоумов. – твердила скованная сама себе. – Я последняя из древней ветви Эльсверитер и смерть моя, не станет для них забавой. Как глупа я была, уходя из родных земель, глупа и наивна веря, что старшие ошибались! Говоря, что все, кто людского рода лишь кровожадные грязные животные. А я ведь всем сердцем верила, что есть ещё в людях добро и свет.

 Пламя добралось до первого из десятка столбиков. До маленькой Эйли. Её эту непоседливую девчушку, скованная с таким трудом исцелила от чахотки. Великие предки, эльфийка думала, что горло ребенка просто не в силах издавать такие леденящие кровь ужасные звуки, что разносились на всю площадь, эхом расходясь по близлежащим узким улочкам. К Эйли тут-же присоединился Берси крепкий мальчуган, что сильно вывихнул ногу, упавши с хлева. За ним Илия и Лив, Сакрон и Марк, Веста кортовая малышка, не любившая своего полного имени Верьвеста. Полуэльфийка знала их всех, она заботилась о них, словно то были её собственные дети.

 "Предки зачинатели ветвей родов, лишите слуха меня!" – молила она, гордость, помешанная с силой древней крови, помогла выдержать долгие ночи пыток и издевательств, но слышать вопли охватываемых пламенем одним за другим детей, исцелённых, её руками, было выше всяких мыслимых сил.

– Ненавижу, ненавижу. – словно мантру вторили губы скованной, покуда покрасневшие от дыма золотистые глаза лани испепеляли жителей города, сквозь чад горевшего хвороста.

 Огонь медленно и неотвратимо подбирался к ней, наконец, отмучившись, умолкли дети, но их крики до сих пор колоколами отголосков непрестанно били в голове скованной. А тошнотворный запах горелой плоти забил ноздри. Скоро всё закончиться, будет больно, но ненадолго и спасительное забвение, а если верить легендам эльфийского народа, то и следующее за ним перерождение в вечных лесах, ведь такова участь истинно бессмертного народа перворожденных. Но как-же тогда всё это гнилое нутром стадо, что взирает нынче на её костер, эти бездушные твари, упившиеся жестокостью во главе с этим демоном прикрытым рясой. Неужто они и дальше будут спокойно себе жить поживать. Языки пламени лизнули ноги, вцепившись в плоть клыками жуткой боли.