Арсений Головачев – День города (страница 7)

И Кеша сегодня своё сообщение не прислал.

– Кто знает… – Андрей повернулся к Кольцову: – Через сколько времени Кеша связался с тобой, Алексей Петрович, в прошлый раз? Он говорил как-то, но я не запомнил.

– Точно не знаю, – ответил Кольцов, бросая быстрый взгляд на Матвея, печально рассматривающего клетчатые узоры на обоях. – Всего, кажется, он около года здесь был, пока не вышел со мной на связь.

Все замолчали. Над ними вновь зависла былая этическая проблема. Дело в том, что после того, как Леонидович «с концами» улетел чартерным рейсом в Прагу, его приняли решение не трогать. Сообщение об экстренной посадке появилось через сорок минут после взлёта. Самолёт сел в Кирове, к борту была доставлена карета скорой помощи, врачи которой могли лишь констатировать смерть Леонидовича в результате сердечно-сосудистой недостаточности. Ему стало плохо практически сразу после взлёта, но, вероятно, он не подавал виду, чтобы самолёт не вернули в Савино. С тех пор Кеша с Машей настаивали на том, чтобы «инициировать» Леонидовича искусственно. Кеша полагал, что, если это новый Леонидович, который вновь застрял в цикле, тогда следует просто «припереться к нему домой и объяснить, что день этот будет повторяться вновь и вновь, где бы и как бы он его ни закончил, что он не бессмертен и более чем на 200 км отъезжать от города чревато, но вот есть при этом другие такие же бедолаги, поэтому вместе будет не скучно». Остальные их в этом не поддержали, опасаясь естественного вопроса от Леонидовича: а откуда вы меня вообще знаете?

– Может, – проговорил Матвей, – съездим к нему, проверим, что да как, может, это он так развлекается, флюгер засвистел у него, и шутки шутит художник наш?

Кольцов нахмурился и отвернулся, он жестом попросил Андрея подвинуться и, когда тот это сделал, полез в сервант, чтобы достать турку для кофе.

– Съезди, конечно, убедись. Но долго не разговаривай, не вступай в длительный контакт, так сказать, если это уже не он. Не стоит оно того. Лучше через недельку ещё раз его навестить. Может, он выбрался?

«Выбраться» значило закончить день и больше не быть в цикле. Когда погиб Леонидович, все с надеждой думали, что это может служить выходом. И проснётся Леонидович на следующий день, ничего не помня о последних сутках, и жизнь его пойдёт по прежнему линейному сценарию. Пока Матвей по косвенным признакам не обнаружил, что новый Леонидович снова «закольцевался». У всех появились вопросы, текущее положение вещей при этом не исключало того, что их Леонидович таки выбрался, но добровольно лезть в петлю никому не хотелось.

Андрей понимал, что имеет в виду Кольцов. Если их Кеша всё-таки умер, а новый Кеша не попадёт в цикл, став статистом, то это создаст прецедент. И возможность пустить себе пулю в лоб снова станет перспективной идеей.

Андрей засобирался.

– Я пойду с тобой, – он оттолкнулся от серванта и, не оборачиваясь на Матвея, вышел из кухни.

– И вышел он, как победоносный и чтобы победить, – процедил чуть слышно Матвей в ответ, потом он встал и угрюмо поплёлся за Андреем в темноту коридора.

Когда ребята выходили, Кольцов не стал их провожать, попросив защёлкнуть дверь на английский замок. Кольцов умел делать серьёзный, неприступный вид, но внутренне он горячо переживал любые изменения статуса кво. «Кеши больше нет, скорее всего, его нет, а если не успокоить их всех, то дел они натворят», – думал он и чуть не упустил закипающий в турке кофе. Потом всё-таки справился, залил его в кружку и, как водится, обильно засыпал сахаром. От этого зрелища у Матвея обычно глаза лезли на лоб и перекашивалось лицо. Он тогда спрашивал: «А у тебя, Петрович, в боку нигде не колет?» – «Бодрюсь я так. Чтобы действовать, нужна энергия», – отвечал Кольцов.

Он окинул взглядом свою крохотную кухню, задержал на секунду взгляд на древних открытках прямиком из конца 70-х годов, которые были развешаны на холодильнике с помощью сувенирных магнитов. На одной открытке была сфотографирована площадь центрального колхозного рынка, странно выглядевшая при почти полном, неестественном, отсутствии людей и автомобилей. Утварь его дома вообще не представляла особой ценности даже для него самого. Вещи здесь не копились, но странно было бы назвать Кольцова полным аскетом: то и дело здесь появлялись и не исчезали сборники научных статей, многочисленные тома подаренной и так и не прочитанной художественной литературы, вещи от родственников, висящие в шкафу и ждущие своего часа, старая, но работающая электроника.

Он переместился в комнату, где в полутьме светился экран компьютера. Был открыт браузер на странице с его записью на городском форуме, внизу горело объявление администрации сервиса: «Форум в данный момент находится в состоянии ликвидации. Его работа будет ограничена через 137 дней. Для продолжения его работы просим оказать материальную помощь…». Дальше шли реквизиты для перечисления. Кольцов сел за стол перед экраном и задумался. Он понимал, что нужно было что-то предпринимать. Что-то, определённо, можно и нужно было сделать, ведь сейчас все они его могут послушать. «Товарищ учёный выдвинул гипотезу, а мы должны будем её проверить, превратить в теорию», – скажет Андрей. – «Да какой я, к чёрту, учёный, – ответит, как всегда, Кольцов. – Что толку сейчас от моей макроэкономики». А Андрей заулыбается и скажет: «Нет-нет, тут уж давайте до конца, профессор, наука знает много гитик». Или что-то в таком роде. А потом Кольцов прошепчет уже практически про себя: «Я ведь даже не профессор». Хотя мог бы быть и профессор, что толку?

Сюда бы старика Витицкого привести. О маэстро Витицкий! Вот ему был бы простор для творчества, физик ведь, каких мало, старина ты мой, сидел бы сейчас в своём НИИ и день ото дня наблюдал одну и ту же картину световой интерференции, заводил атомные часы, игрался в генератор случайных чисел, который в одно время выводил бы одно и то же число. Число 0. Потому что здесь всему – «баранка», хотя, конечно, это уже для красного словца. И каждый раз восхищался бы, как ребёнок: «Мой дорогой друг, да это просто невероятно!». Рисовал бы какие-нибудь сложные графики, которые не описывали бы в общем-то ничего, а потом, поняв, что я плохо понимаю, о чём он говорит, кидал бы записи на стол со словами: «Вы меня разочаровываете, коллега Кольцов, вы ведь математически подкованы, плевать на графические абстракции». Я бы говорил, что «конечно понял», а он бы благосклонно упрощал их до линейный функций, к примеру, скорости света и времени, где кривая на определённом этапе возрастания прыгала бы за ось ординат. И приговаривал бы при этом: «Вот теперь-то тебе всё понятно, а, Алексей?» – «Понятно». Так ведь и хочется сказать: «Дорогой Серёжа, так ведь абстракцией сыт не будешь, нам нужна конкретика». И вот тут бы начать строить мысленные и, как говорит Матвей, «самые немыслимые» эксперименты, очень в духе времени. Чтобы ещё они были, когда уже и так плохо, гадко и отвратительно, а вместо того, чтобы что-то исправлять, мы начинаем проводить эксперименты.

Леонидович, хоть и был лесник, как его все называли, хотя он просто мебель собирал, правильные подходы знал. Сел в один из вечеров напротив и говорит: «А если нам просто уехать к чертям собачьим?». И ведь верно, переезд – одна из великих национальных идей. Вторую он реализует в тот же вечер, вернётся обратно и сразу заявится ко мне: «А я с результатами. Березники проехал, а дальше уже не смог, плохо стало». Как смеялся потом Матвей, ух! Называл его никудышным спелеологом: «Леонидыч наш все провалы проехал, подустал, вернулся. Но провала не допустил». Ерунда полная, а не юмор. Вместе с тем, Матвей ведь первый всё и начал понимать, что ждёт нас всех неминуемая моральная паника. Первым забил в колокола. Это произошло после злосчастного рейса Леонидовича. «А что делать будем с ними, Петрович, они ж – того, сами себя и друг друга», – и показал жест поперёк шеи.

Кольцов хорошо помнил тот разговор. Тогда сам он сидел на своём стуле у вечно работающего компьютера, Матвей развалился на его диване, не снимая верхней одежды. Всё это напоминало приём психоаналитика, только наоборот.

– Слышал ли ты когда-нибудь о таком явлении, как мышиный рай? – болтая ногами в полулежачем положении, спросил Матвей.

– Нет, – на секунду задумавшись, ответил Кольцов. – Кажется, нет, – выражение ему было подозрительно знакомо.

– Дилемма вот в чём, – продолжил Матвей. – Мыши или крысы, точно уже не помню кто, помещаются в идеальные для них условия: ешь, размножайся, уборка по расписанию. Так что они, собственно, делают? Устраивают перенаселение, потом перестают хотеть размножаться, потому что это особенно не имеет смысла, и вымирают. Причём, будучи всем обеспеченными. И поведение их не меняется даже в случае их переселения в более естественные условия обитания.

– Нет, такого не знаю. Я помню только какой-то эксперимент по селекционированию крыс-людоедов. И что же дальше происходит с твоими крысами?

Матвей приподнялся с дивана и посмотрел на Кольцова с удивлением:

– Чего непонятного? Я о том и говорю, что ничего не происходит с ними больше. Все дохнут от бессмысленности бытия.

Матвей сделал паузу, чтобы дойти до окна и открыть форточку. В комнате у Кольцова можно было курить.