Арсений Чертковский – Дедушка никогда не брал ружье... (страница 1)

Дедушка никогда не брал ружье...

Глава 1. Пыль на черных стволах.

Нет греха столь тяжкого,

который не стал бы святостью, если

он совершен ради спасения

невинного. Ибо

лучше жить с нечистой совестью,

чем с чистыми руками над могилой

близкого.

Оно висело там всегда. Сколько я себя помнил — каждое лето, когда родители высаживали меня из пыльного «Москвича» у ворот бабушкиного дома в Березовке, — ружье было на месте. Дедушка никогда не брал ружье.

Двустволка, черная и угрюмая, покоилась на двух выточенных из дерева рогатинах прямо над кроватью дедушки Юры. За всю свою жизнь я ни разу не видел, чтобы дед снимал его. Оно обросло пылью, стало частью интерьера, как старые ходики с кукушкой или пожелтевшие фотографии на комоде.

Юрий Симеонович был человеком тихим, жилистым и удивительно мирным. Он мог часами чинить старую сеть или вырезать из липы свистульки для меня, но, когда я, будучи восьмилетним ребенком, затаив дыхание, спрашивал про ружье, дед всегда хмурился. Его светлые, выцветшие на солнце глаза становились жесткими, как речная галька.

Дедушка Юра все детство обращался ко мне, как ко взрослому состоятельному мужчине — Петр, лишь иногда Петя. Несмотря на то, что все в округе называли меня, то Петька, то Петенька. Не могу сказать, что это мне не нравилось, наоборот, мне всегда казалось, что таким образом он делает меня старше. Ведь все же мы в детстве хотели стать, или хотя бы казаться взрослыми.

Я часто заходил в спальню, когда дедушки Юры там не было, и замирал перед кроватью. Мне очень хотелось дотронуться до холодного металла, провести пальцем по спусковым крючкам, но я никогда этого не делал. Не потому что боялся, что оно выстрелит — оно казалось мне совершенно мертвым. Я боялся другого.

— Это не игрушка, Петр, — говорил он низким, надтреснутым голосом. — И не гордость. Это — беда, застывшая в железе. И дай Бог, чтобы оно так и висело, пока в труху не рассыплется.

Бабушка Тоня — Антонина Ивановна — в такие моменты всегда крестилась и уводила меня на кухню — кормить парным молоком с горячими шаньгами.

— Пойдем, Петенька, там оладушки созрели, — шептала она, и от нее пахло мукой, парным молоком и июльским солнцем. — Не тревожь дедушку. У него с этим железом свои счеты.

На этом разговоры о ружье заканчивались, и начиналось лето.

Июнь в Березовке был огромным, как небо над лугами. Он пах скошенной травой, разогретой на солнце смолой сосновых досок и речной прохладой. Жизнь у бабушки с дедушкой текла по своим, особенным правилам, где главным было не время на часах, а то, когда пропоет первый петух или когда спадет дневная жара.

Бабушка Тоня вставала раньше всех. Я просыпался от того, что в кухне начинала негромко петь печь — слышалось уютное потрескивание дров и глухие удары ухвата.

Бабушка была маленькой, круглой и какой-то удивительно «уютной». Она никогда не кричала, даже если я приносил в дом полные карманы мокрых улиток или рвал новые шорты об забор. Ее руки всегда были в муке или в земле — она постоянно что-то пекла, полола, сажала.

— Петруня, вставай, соня! — кричала она из кухни. — Молоко парное в крынке, а дед уже на реку убежал, жерлицы проверять!

Дедушка Юра был другим. Сухой, жилистый, с руками, которые, казалось, могли починить даже разбитую чашку так, что шва не будет видно. Весь его день состоял из дел. Если дед не был на реке, значит, он был в своем гараже — темном, прохладном месте, где пахло бензином и старым железом. Там стоял его верный «Урал» — мотоцикл с люлькой, на котором мы иногда ездили за грибами или на дальнюю мельницу. Одно связывало бабушку и дедушку в характерах — они были сердечными и души во мне не чаяли.

Дед учил меня всему понемногу.

— Смотри, Петька, — говорил он, показывая, как правильно насаживать червя. — Рыба — она суету не любит. Она тишину чует. Будешь шуметь — без ухи останешься.

Мы почти каждый день сидели с ним на мостках, и я смотрел, как поплавок замирает на зеркальной глади воды. В такие моменты мне казалось, что дед знает какую-то тайну о мире, которую знают только деревья и река. Он никогда не рассказывал о войне или о своей молодости, он вообще редко говорил о прошлом. Для него существовало только «сейчас»: вовремя скошенная трава, исправный мотор, полный садок карасей.

Вечера мы проводили на веранде. Бабушка ставила большой самовар, который пыхтел, как маленький паровоз. Мы пили чай с чабрецом и домашним вареньем — прозрачным, в котором плавали целые ягоды земляники.

— Ну что, рыболовы? — смеялась бабушка, подкладывая мне очередной пирог. — Скоро совсем одичаете в своем лесу. Петька, ты хоть книжку-то открывал, что на лето задали?

Я мотал головой, набивая рот вкуснейшим тестом, а дед только усмехался в усы, подмигивая мне.

В те дни страх казался чем-то невозможным. Лес, который подступал к самым огородам, был для восьмилетнего меня просто местом, где растет самая крупная малина и где можно найти перья ястреба. Я не боялся темноты, потому что знал: в соседней комнате храпит дедушка, а на кухне, если что, всегда можно найти бабушку.

Каждое лето в деревне мир был прочным, как дубовый стол в горнице. И пыльное ружье над кроватью деда было просто нелепым напоминанием о какой-то другой, чужой и непонятной мне жизни.

Глава 2. Запах бензина и земляничное небо.

Время в Березовке текло совсем не так, как в городе. В городе оно рубилось на куски светофорами, школьными звонками и вечерними новостями. В деревне же время было густым и тягучим, как липовый мед. Оно не тикало, оно шуршало листвой, позвякивало ведром у колодца и медленно переливалось из утреннего золота в полуденное марево. Да и сама деревушка была в разы больше города — всего 9 деревянных изб. В целом и деревушкой это было не назвать. Так, незначительный хутор.

Вот одним летом, я вновь оказался в деревне у бабушки с дедушкой.

К середине июня жара установилась такая, что даже куры перестали носиться по двору и попрятались под лопухи у забора. Воздух дрожал над проселочной дорогой, и, если долго смотреть на горизонт, казалось, что дальний лес медленно плывет, как отражение в воде.

Мое утро неизменно начиналось с ритуала «проверки хозяйства». Я выбегал на крыльцо босиком, и разогретые доски приятно жгли пятки. Дед Юра обычно уже возился в гараже. Гараж — это было его святилище. Старый, темный, он хранил в себе сокровища, которые для восьмилетнего мальчишки значили куда больше, чем любые электронные игрушки.

— Ну что, Петр, проснулся? — дед не оборачивался, он узнавал мой шаг.

Он сидел на низенькой скамеечке перед своим «Уралом». Мотоцикл был его гордостью, хотя выглядел он так, будто прошел не одну сотню войн. Краска на баке выцвела, люлька была слегка помята, но дед следил за ним с той же нежностью, с какой бабушка ухаживала за своими рододендронами. В гараже всегда пахло густо и правильно. Пахло так, как и должен был пахнуть гараж: смесью старого бензина, отработанного масла, пыли и сушеных трав, которые висели пучками под самой крышей.

— Деда, а мы сегодня на дальнюю мельницу поедем? — спросил я, присаживаясь рядом на корточки.

Дедушка вытер руки ветошью, оставив на щеке черный мазок мазута. Он посмотрел на небо, прищурился.

— Поедем. Только цепь подтяну. Ты мне вот что, подай-ка ключ на двенадцать. Вон он, на верстаке, за банкой с солидолом.

Я вскочил, гордый тем, что мне доверили важное дело. На верстаке у деда царил идеальный, понятный только ему порядок. Каждый винтик лежал в своей коробочке из-под монпансье, каждый гвоздик в баночке из-под кофе — каждый инструмент имел свое место. Я на удивление быстро нашел нужный ключ — тяжелый, холодный, пахнущий настоящим мужским делом — и протянул его деду.

На еще большее удивление, это оказался тот ключ, что просил дедушка. — Молодец. Глаз-алмаз, — скупо похвалил он.

Для Юрия Симеоновича работа была своего рода молитвой. Он не любил суеты. Каждое движение было выверенным. Он был спокойным и добрым. Он не просто чинил мотоцикл, он с ним разговаривал — пальцами, взглядом, едва заметным кивком головы. Наблюдая за ним, я верил, что дед может починить вообще все на свете. От сломанного крыла ястреба до разбитого сердца.

Когда с «Уралом» было покончено, мы выкатили его во двор.

— Тоня! — крикнул дед в сторону открытого окна кухни. — Мы в путь! Скоро не жди!

Бабушка высунулась в окно, вытирая руки о передник.

— Бутылку с квасом возьмите! В багажнике лежит, в тряпицу обернутая, чтоб не нагрелась. И Петьку кепкой накрой, а то голову напечет, опять ночью стонать будет!

Дед водрузил на меня старую, пахнущую пылью кепку, которая постоянно сползала мне на нос, и мы двинулись. Поездка в люльке мотоцикла — это было высшее наслаждение. Ветер бил в лицо, запахи леса и луга сменяли друг друга, как кадры в кино. Сначала пахло горькой полынью, потом — сладким клевером, а когда мы въезжали в тень перелеска, обдавало влажной прохладой и ароматом прелой хвои.

Дальняя мельница была нашим секретным местом. Там река делала крутой поворот, образуя глубокий омут, над которым склонились вековые ивы. Мы ловили плотву, а дед рассказывал мне, как читать воду.

— Гляди, Петя, — шептал он, указывая на расходящиеся круги. — Там окунь малька гоняет. А вон там, под корягой, щука стоит. Ждет своего часа. Природа, она ведь честная. Если ты ее уважаешь, она тебя и накормит, и успокоит.