Арсений Архипов – Железный рассвет (страница 9)

Йормунд на миг замер, засовывая в мешок тяжелый кильтовский слиток с королевским клеймом. В голове мелькнула мысль: полтораста против трёх сотен его гномов. Можно принять бой, перебить их, взять город полностью. Но какой ценой? Половина отряда ляжет на этих камнях. А дома ждут. Жены, дети, старики.

– Отлично! – рыкнул он, принимая решение. – Пусть собираются! Мы не будем с ними драться. Мы сделали, что хотели.

Он вытащил из-за пояса рог – огромный, витой, из бивня моржа, оправленный в серебро. Приложил к губам и дунул. Три коротких, пронзительных звука разнеслись над портом, заглушая на миг даже шум битвы и треск пожара. Это был приказ к отходу.

– На корабли! – заорал он. – Тащите раненых, бросайте добычу, если не унесёте! Живыми!

Они отходили к кораблям, пятясь, прикрываясь щитами, отбиваясь от наседающих кильтовцев, что повыскакивали из домов. Тащили раненых, тащили добычу – кто мешок с монетами, кто охапку хорошего оружия, кто просто буханку свежего хлеба, схваченную в пекарне.

У сходней «Морского Волка» Йормунд остановился, пересчитывая своих. Пересчитал раз, второй. Сердце сжалось. Не хватало двенадцати. Двенадцать братьев остались на этом чужом берегу. Кто-то лежал с пробитой грудью у стен склада, кто-то истекал кровью в переулке, кого-то добивали уже на подступах к причалу.

– Поднимайте сходни! – приказал он, последним запрыгивая на палубу.

Рядом с ним, тяжело дыша, опустился на скамью Олаф. Вытер окровавленный топор о штаны, посмотрел на берег, где метались фигурки кильтовцев, где полыхало пламя, где остались лежать их товарищи.

– Зачем мы это сделали? – тихо спросил он, и в голосе его не было сомнения – была только горечь потери.

Йормунд ответил не сразу. Он смотрел, как Торвальд разворачивает драккар, как вёсла опускаются в воду, как берег медленно отдаляется.

– Чтобы напомнить им, что мы существуем, – сказал он наконец. – Чтобы они знали: за высокими стенами и большими войсками есть ещё море. И в море есть мы. И чтобы они боялись.

– Бояться? – переспросил Олаф. – Или ненавидеть?

Йормунд усмехнулся – горько, устало.

– Страх и ненависть ходят рядом, парень. Разницы нет. Важно, что они будут помнить. Когда будут решать, стоит ли с нами ссориться, они вспомнят этот дым.

Через десять минут флотилия уже отчаливала от горящего порта, оставляя за собой хаос и панику. Чёрный дым поднимался к небу жирным столбом, и даже с моря было видно, как мечутся на причалах люди, как пытаются тушить пожары, как вытаскивают из воды тела тех, кто пытался спастись вплавь.

На борту царило не ликование – тяжёлое, мрачное удовлетворение. Добыча была. Потери были. Это был не просто набег. Это была демонстрация силы. Политика, выраженная языком топора и пожара.

Йормунд стоял на корме, глядя на пылающий берег. Солнце поднялось выше, и в его лучах дым казался почти красивым – чёрные клубы на синем небе. Он не улыбался. Его гранитное лицо было серьёзно, как у статуи древнего героя.

– Они теперь подумают дважды, прежде чем оставлять свои берега без защиты, – произнёс он, ни к кому не обращаясь. – Мы ударили их по гордости и по кошельку. Это больнее, чем по щиту.

Олаф, уже успевший промыть рану на руке солёной водой и перевязать её тряпицей, подошёл и встал рядом.

– И что это даст, капитан? – спросил он. – Они пришлют карательную экспедицию. Соберут флот, сколько смогут, и придут жечь наши селения. Мы же не под каменной горой живём, нас с моря достать можно.

– Возможно, – согласился Йормунд, не отводя взгляда от берега. – Но сейчас у них горят границы на востоке. Орки не шутят, если верить купцам. Они не могут воевать на два фронта – против орды и против нас. У них не хватит людей, не хватит кораблей, не хватит воли. Они будут вынуждены говорить с нами.

Он повернулся к Олафу, и в глазах его блеснул тот холодный огонь, который молодой гном видел только у самых старых, самых мудрых вождей.

– И на этот раз они будут говорить с нами как с равными, а не как с дикарями, которым можно совать гнилой товар и закрывать гавани. Мы заплатили за это право кровью. Двенадцатью жизнями. И мы сделаем так, чтобы эта плата не пропала даром.

Он посмотрел на восток, туда, где за горизонтом, за многими милями моря и суши, бушевала великая война. Там решалась судьба королевств. Там лилась кровь реками. И где-то там, в этой круговерти, их маленький набег был всего лишь каплей. Но капли точат камень.

– Мир меняется, Олаф, – сказал Йормунд тихо, почти про себя. – Старые великаны просыпаются. Древние кланы выходят из пещер. И такие, как мы, должны либо найти своё место в новой эпохе, либо быть раздавленными. Сегодня мы показали, что нас нельзя игнорировать. Завтра – покажем, что с нами можно договариваться. А послезавтра…

Он не договорил. Ветер усиливался, надувая чёрные паруса, унося флотилию всё дальше от берега. Гномы убирали вёсла, ставили парусное вооружение по полной. Впереди было открытое море – холодное, бескрайнее, родное.

– Курс домой, – приказал Йормунд Торвальду. – В Туманную бухту. Будем делить добычу, и хоронить мёртвых.

Он ещё раз обернулся к берегу. Зильбриз горел. Дым был виден за многие мили. Где-то там, в столице Кильтовского королевства, лорд Альберих уже получал донесения. Где-то там скрипели перья писарей, записывающих новые сведения, и скрипели зубы советников, понимающих, что война на востоке только что обзавелась северным фронтом.

Флотилия гномов-викингов уходила в открытое море, их черные паруса сливались с наступающими сумерками. Они не знали – и не могли знать, – что их набег стал ещё одним тревожным звонком для Кильтовского королевства. Что весть о сожжённом порте полетит быстрее любых гонцов. Что лорду Альбериху придётся срочно пересматривать свои планы, снимать войска с одного фронта, чтобы бросить на другой, и проклинать тот день, когда он решил, что море подождёт.

Война на востоке начинала отзываться неожиданным эхом по всей Этерии. И это эхо только набирало силу.

Йормунд Каменная Борода стоял на корме, пока берег не исчез совсем за линией горизонта. Только тогда он позволил себе отойти от борта, спуститься вниз, к своим людям. Там, в полумраке трюма, среди тюков с добычей, лежали тела погибших, завёрнутые в парусину. Море примет их завтра утром, когда отойдут подальше от вражеских берегов. Так велит обычай.

Йормунд сел рядом с ними, положил тяжёлую руку на грудь ближайшего – молодого Эгиля, который только в прошлом году впервые взял в руки топор.

– Спите спокойно, братья, – сказал он тихо. – Вы ушли в море. Море вас и приняло. А мы продолжим. Мы напомним им. Мы заставим их уважать нас. Клянусь Бездной.

Наверху завывал ветер, скрипели снасти, плескалась вода за бортом. Флотилия шла на северо-запад, к родным берегам, унося на бортах свежие шрамы от кильтовских болтов, а в трюмах – золото и память.

Набег на Зильбриз вошёл в историю. Маленькую, локальную, но историю. И где-то там, в далёкой столице, лорд Альберих, разворачивая карту и глядя на горящую точку на западном побережье, впервые за всю войну почувствовал, что контроль ускользает.

Море не ждёт. Море никогда не ждёт.

Часть II: Первая кровь

Глава 9: Урок стали и крови

Урочище Воловье Око оказалось не урочищем, а самым настоящим адом, ворота в который распахнулись лично для Марцина Зарембы и его людей.

То, что с высоты птичьего полета казалось живописной долиной с лениво извивающейся речкой и кудрявыми дубовыми лесами по склонам, на земле предстало выжженной, изрытой оспинами воронок пустошью. Поле, еще неделю назад бывшее, вероятно, цветущим лугом, теперь было густо усеяно трупами – в основном лошадиными, но там и тут виднелись и тела в ярких шляхетских жупанах. Воздух здесь стоял густой и тяжелый, как старая патока, пропитанный едкой гарью пожарищ, кислым пороховым дымом и тем тошнотворным запахом, от которого к горлу подкатывала дурнота – запахом паленого мяса и конского пота, смешанного с кровью.

Марцин Заремба, пригнувшись за грудой битого камня, что когда-то была фермерской оградой, с трудом переводил дыхание. Его роскошный, зеркальный панцирь, за который дома отец отдал состояние, теперь был покрыт слоем пыли и безобразными черными подпалинами. На левом наплечнике зияла глубокая вмятина – след от удара орской алебарды, едва не пробившего вейльгардскую сталь. Если бы не этот дьявольский удар, думал Марцин, он был бы уже без руки, а возможно, и без головы. Руки, сжимавшие саблю, мелко дрожали, и он не мог это прекратить.

Все пошло не по плану с того самого момента, как они ступили на эту проклятую землю.

Их хоругвь, гордо носившая имя «Летающие Серпы», прибыла к Воловьему Оку на рассвете. Разведка, всегда казавшаяся Марцину делом скучным и недостойным настоящего рыцаря, доложила о небольшом орском отряде – не более сотни воинов, – окопавшемся у переправы. Идеальная, просто хрестоматийная мишень для сокрушительной гусарской атаки. Марцин, чувствуя приятное возбуждение в крови, построил своих людей. Он выбрал классическую лаву – стремительный натиск с разворота, чтобы смять врага, опрокинуть его в реку и утопить. Красиво, быстро и славно.

Они пошли в атаку под звонкий, залихватский боевой клич, с развернутыми, гордо реющими на ветру знаменами. Стоял ровный, нарастающий гул копыт, и этот гул отдавался в груди Марцина пьянящей уверенностью. Первые сто ярдов они преодолели играючи, без единой потери. Марцин уже видел перед собой орков – серую, невзрачную массу, замершую у реки. Еще мгновение, и они побегут.