Арсен Аветисов – Политическая нарратология. Как истории формируют власть и подчинение (страница 6)
Коллективное «мы» не может быть бесконечным. Если оно не имеет границ, оно теряет форму. Если оно включает всех, оно перестаёт что-либо значить.
Поэтому каждый политический нарратив, создавая «мы», одновременно, пусть не всегда явно, но отвечает на другой вопрос: «Кто не входит?».
Именно этот вопрос делает политику напряжённой, болезненной и опасной. Потому что включение даёт защиту и смысл, а исключение – уязвимость и тишину.
Исключение как невидимая операция
Исключение редко объявляется напрямую. О нём почти никогда не говорят открыто. Оно происходит через язык, намёки, интонации, расстановку акцентов, выбор слов, повторение, молчание. Одних называют «настоящими», других – «сомнительными», «временно заблудшими», «не до конца» или «слишком» и «не вполне».
Так формируется зона неопределённого статуса – люди, которые вроде бы внутри общества, но не полностью внутри истории.
Именно эта зона и является самой уязвимой.
Включение как привилегия
Принадлежность к «мы» всегда даётся не просто так. Она предполагает условия: лояльность, язык, жесты, согласие с историей, принятие символов, соблюдение ритуалов.
Человек может быть формально гражданином, но нарративно исключённым. Может жить внутри государства, но вне его «мы». Может говорить, но не быть услышанным.
Политика редко наказывает напрямую. Гораздо чаще она перестаёт признавать.
Категории «чужих» как конструкция
В каждом политическом нарративе можно обнаружить повторяющийся набор фигур исключения. Они меняются по именам, но сохраняют структуру: чужак, предатель, паразит, элита, маргинал, агент, безродный, неправильный. Ну и как «венец всего»: враг народа.
Важно понимать: эти категории не описывают реальных людей. Они описывают функции в истории и их задача – укреплять границу «мы».
Когда нарратив нуждается в консолидации, число исключённых расширяется. Когда он уверен в себе, границы могут временно расширяться.
Внешнее исключение: «они»
Самая простая форма – внешняя – «они». Это другой народ, другая культура, другой блок, другой мир.
Внешний враг удобен: он далеко, абстрактен, легко демонизируется. Его можно обвинять без риска немедленного конфликта внутри общества. Через него объясняют неудачи, задержки, страхи, ограничения.
Внешний враг – это способ удерживать внутреннее «мы» в напряжённой целостности.
Внутреннее исключение: опаснее всего
Гораздо опаснее внутреннее исключение. Это момент, когда «чужие» находятся рядом.
Именно здесь возникают фигуры «пятой колонны», «врагов изнутри», «сомневающихся», «слишком сложных», «нелояльных». Их отличие не всегда в действиях, чаще – в интерпретации.
Они опасны не тем, что делают, а тем, что иначе объясняют происходящее. И поэтому борьба с ними почти всегда ведётся не юридически, а нарративно.
Язык как инструмент исключения
Обратите внимание: исключение редко формулируется через прямой запрет. Оно оформляется через язык.
Человека могут не арестовать, но перестать приглашать. Не запретить говорить, но перестать цитировать. Не объявить врагом, но обозначить как «спорного», «токсичного», «неоднозначного».
Язык формирует социальную температуру. И если температура падает, человек оказывается в охлажденном пространстве, без необходимости формального изгнания.
Исключённый как зеркало страха
Фигура исключённого всегда отражает страх самого «мы». Неуверенность в идентичности, тревогу перед изменением, страх потери контроля.
Исключая другого, коллектив подтверждает себя. Наказывая отклонение, он успокаивает собственные сомнения.
Поэтому исключение редко связано с реальной угрозой, оно связано с психологической уязвимостью нарратива.
Почему исключение кажется необходимым
Любая история стремится к целостности. А целостность плохо переносит сложность.
Различия мешают простоте, амбивалентность разрушает мобилизацию, а множественность ослабляет чёткость. Поэтому нарратив стремится упростить реальность – а значит, сократить число допустимых позиций.
Исключение – это способ снизить когнитивную нагрузку общества.
Молчаливое большинство исключённых
Самая большая группа исключённых – те, кого никто не называет. Они не враги и не герои. Они просто не вписываются.
Люди без чёткой идентичности, без языка, без символического капитала. Их нет в историях, о них не спорят, они не становятся персонажами.
Это не случайность. Нарративу нужны контуры, а не нюансы.
Исключение и насилие
Не всякое исключение ведёт к физическому насилию, но всякое массовое насилие начинается с нарративного исключения.
Сначала человека перестают считать «своим», потом – «равным», потом – «необходимым». И только в конце – «человеком».
Этот процесс почти всегда постепенный и потому незаметный изнутри.
Можно ли обойтись без исключения?
Полностью – нет. Любая идентичность предполагает границу.
Но существует разница между проницаемой границей и абсолютной. Между исключением как различием и исключением как уничтожением.
Политическая зрелость общества определяется тем, допускает ли его нарратив возможность несогласия без изгнания.
Что даёт понимание механизма исключения
Осознавая, как работает включение и исключение, человек получает редкий ресурс – возможность не путать принадлежность с подчинением.
Можно быть частью «мы» и при этом видеть, как оно сконструировано. Можно участвовать, не отказываясь от способности задавать вопросы. Можно понимать, что любой нарратив имеет тень – и не становиться её жертвой.
Политическая нарратология не отменяет границ. Она делает их видимыми.
А видимая граница – уже не абсолютная.
Глава 7. Язык, символы и память
Политика начинается с языка
Ни одна политическая реальность не существует до языка. Сначала появляется слово – и только потом действие.
До того как возникает закон, возникает формулировка.
До того как появляется враг, появляется название.
До того как общество начинает помнить, ему объясняют, что именно следует помнить.
Политика не использует язык как инструмент – политика существует внутри языка.
Язык не описывает – он организует
Мы привыкли считать язык нейтральным средством передачи информации. В политике это опасное заблуждение.
Язык расставляет акценты, создаёт причинность, распределяет ответственность, задаёт эмоциональный тон и определяет допустимые формулировки.
Сравните: «реформа», «оптимизация», «сокращение», «урезание», «лишение». Факт может быть один. Реальности – разные.
Политический язык – это не отражение мира, он – его архитектура.