Арсен Аветисов – Небесный перекресток. Уйти, чтобы вернуться (страница 6)

Братья заходили во двор, уже сопровождаемые многочисленными соседями, и прерывали игру бабушки с подругами в карты. Начиналась привычная суета. Все устраивались за столом под виноградным шатром, кто-то приносил нарды. Обмен новостями сопровождался ритмичным стуком нардов и объявлением цифр, выпавших на неблагодарных кубиках – зарах.

– Лева-джан, а моего сына не могут послать служить ну хоть чуть-чуть поближе? Не могу я так далеко ехать, колени вот совсем не работают, – говорил один из соседей, почему-то похлопывая себе по голеням.

– А ты зачем едешь? Это он служит, а не ты, – отмечал дядя, щелкая костяшками нардов и подмигивая брату. – Не так ли, Рафаэль Седракович?

Мой отец серьезно кивал в ответ:

– Давай лучше я тебя к профессору по суставам направлю.

Дядя Лева и мой отец были больше, чем братья. Однажды, после незапланированного обследования, дядю Леву экстренно уложили на операционный стол – речь шла о срочной замене клапана. Пока озадаченные доктора готовили его к сложному хирургическому вмешательству, он строго-настрого запретил своим родным говорить об этом брату до того момента, как операция закончится. Операция длилась долгих восемь часов. После пятого часа ожидания племянник не выдержал и позвонил моему отцу. Через час отец был в аэропорту и уже через четыре часа ждал у дверей реанимационной палаты.

Операция прошла успешно. Когда после наркоза дядя Лева открыл глаза и увидел перед собой светящиеся глаза брата, первое, что он произнес, были слова возмущения: «Я ведь просил ему не говорить!!!»

Мне казалось, что так будет вечно: томная тень винограда, постукивание нардов, строгий и счастливый взгляд деда Седрака, беспечные шутки братьев – моего отца и моего дяди. Но так не бывает. В 1976 году дед Седрак умер.

Мы похоронили его на кладбище Кармир Блур сразу у входа. Там я посадил розы. Есть такое поверье, что нельзя заранее покупать место на кладбище. Но я думаю иначе…

Я в последний раз бросил взгляд на нависающую над мной высотку и направился к машине. Братья неспешно курили и обсуждали что-то свое. Когда я подошел, они понимающе посмотрели на меня.

– Теперь на кладбище? – как бы удостоверяясь, спросили они меня.

Я молча кивнул.

Они были очень близки – мой отец и его брат, дядя Лева. Может, это воспитание и принципиальность деда, может, потому, что они вместе возмужали в далекой России. Когда независимой республике после развала Советов понадобились специалисты, министр обороны Армении полетел в Москву к своему российскому коллеге.

– Павел Сергеевич, нам специалисты нужны. В республике, сами понимаете, таких пока нет, – обратился он к Грачеву.

– Как же нет? Есть. Только они, эти ваши специалисты, пока у нас служат. Вот, к примеру… – И Грачев назвал имя своего однокурсника по училищу. – Лучше него не найдете. Он вам и армию построит, и людей соберет, – уверенно сообщил генерал министру.

Так дядя Лева стал заместителем министра обороны и военным комиссаром Армении, возглавляя Главное мобилизационное управление. Фактически это дядя Лева создал необходимые рода войск и сформировал модель новой армии республики, учитывая геополитическую обстановку в регионе. И то, что небольшая по численности армия в результате осознанного формирования подразделений смогла выдержать невероятное противостояние с противником, – это и его заслуга.

А может, братьев сближала уверенность их отца, что в жизни надо просто делать добро и не ждать благодарности. Как это сделал Липарит на переправе через Аракс. У отца была возможность влиять на очередность в получении квартир.

Однажды к нему на прием пришла вдова с ребенком, которая еле сводила концы с концами. Если ей и суждено было получить квартиру, то не ранее чем через пару десятков лет. Отец это понимал и сделал так, что уже через несколько месяцев она с своей дочкой въехала в отдельную квартиру. Благодарная вдова зашла с ребенком к нему в кабинет со словами: «Дочка, это тот человек, которому мы обязаны всем. Поклонись ему и поцелуй его руки, которые делают добро». Отец был потрясен и с гневом выпроводил их из кабинета. На следующий день вдова оставила в приемной собрание сочинений Чаренца. Наверно, это было самое ценное, что было у них с дочкой.

Дядя с отцом не просто дружили. Им всегда было о чем поговорить и о чем поспорить, чему радоваться и о чем тосковать. Им всегда было о чем попросить и чем пожертвовать. Всегда.

Когда умер отец, дядя Лева, в высшей степени дисциплинированный и подтянутый офицер, утреннему бритью которого могла помешать только вселенская катастрофа, отпустил бороду. И молча проходил с этой бородой шесть недель.

Каждый день он ездил на кладбище. Садился на скамейку перед могилой брата и спрашивал:

– Ну почему ты так несправедлив ко мне, Рафо-джан? Это ты меня должен был похоронить! Ты! – так он каждый раз начинал свой спор с могилой брата.

Это продолжалось недолго. Дядя Лева ушел ровно через девять месяцев после смерти брата. День в день.

Я сел на ту же самую скамейку перед могилами родных рядом с кустом распустившихся роз и снова погрузился в воспоминания о том дне, когда я должен был быть с отцом, ожидая приезда кирпичей на дачу.

Вернувшись из Агверана и встретившись с встревоженными глазами матери, я сразу понял, что на этот раз дипломатия не сработала, и надежда на прощение унеслась с первыми дуновениями охлаждающего вечернего ереванского ветра. Мама кивнула в сторону гостиной:

– Проходи, он тебя ждет, – а сама задумчиво направилась в кухню.

– Присаживайся. Ну как там Агверан? – удивительно спокойно встретил меня отец. От неожиданности я замялся и не знал, что ответить. Все, что бы я ни сказал, было бы неуместно и несерьезно. – Садись, садись. Я тебе давно хотел одну историю рассказать про твоего деда Седрака.

«Неужели есть такие истории про моего деда, которые я не знаю», – подумал я.

– Это история, наверно, больше про меня, а не про деда, – продолжил отец и посмотрел вдаль, в окно, в сторону седой горы. – Твой дед Седрак служил, как ты знаешь, в штабе Закавказского военного округа. Штаб этот располагался в Тбилиси. Когда дед Седрак получил туда назначение и настал день отъезда, он собрал всю семью и дал каждому из нас наставления. На прощанье он поцеловал всех, погладил голову мне и моему брату Леве, закинул за спину вещмешок и ушел.

Дорога до Тбилиси могла занять до двух дней. Это сейчас можно доехать за несколько часов. А деду Седраку надо было добраться на запряженной лошадьми бричке до Айрума и только оттуда паровозом до Тбилиси. Через два дня он уже предстал перед своим начальством. Как офицер он сразу получил подъемные – две большие буханки хлеба из настоящей белой муки и четыре банки тушенки.

Осмотрев эти деликатесы того времени, он аккуратно положил их в свой вещевой мешок. Хлеб не помещался, и он завернул его в большой платок, перевязав узлом концы, и снова пошел на вокзал. Твой дед Седрак опять сел на паровоз до Айрума, а в Айруме пересел на попутный экипаж до Еревана. Весь этот путь туда и обратно он проделал в своих новых блестящих кирзовых сапогах, которыми успели до крови натереть ноги.

Отец прервал рассказ и перевел взгляд на меня. Я почувствовал ком у него в горле, и было видно, что ему трудно продолжать. Он не спеша налил минеральной воды из запотевшей бутылки в граненый хрустальный стакан, сделал пару глотков, поставил стакан перед собой и стал наблюдать, как пузырьки газа подымаются к поверхности воды.

– Перед нашим кварталом с домами, которые и домами назвать было нельзя, была колонка для воды. В этот день мы с друзьями играли на улице рядом с этой колонкой. Было жарко, а мы потные, но полные энергии и азарта бегали по всему кварталу. В какой-то момент я остановился, чтобы перевести дух, и увидел вдали сквозь расплавленный воздух деда Седрака, направляющегося к этой колонке. Твой дед, тяжело передвигая сапоги, подошел к колонке, остановился. На спине его был вещмешок, в руке большая завязанная узлом котомка с выглядывающими буханками хлеба.

Дед устало несколько раз нажал на рычаг колонки – полилась вода. Он стал жадно пить. Потом он намочил платок и начал вытирать им лицо и шею. Я замер. Что-то непонятное удерживало меня от того, чтобы подбежать к нему. Твой дед взвалил на себя вещмешок, взял котомку с хлебом и пошел в сторону нашего дома.

Единственное, что впечаталось мне в память, это глубокие багровые следы, как вспаханная борозда, на его ладони. Наверно, от сдавливающей тесемки вещмешка, которую он не отпускал двое суток. Я стоял и смотрел, как твой дед медленно удаляется в сторону нашего дома. Меня окликнули ребята, кто-то дернул за рукав, и наша возня на пыльной, жаркой улице продолжилась.

Отец устало вздохнул, но через пару мгновений продолжил:

– Уже вечером, наигравшись, я пошел домой, уверенный в том, что увижу деда дома. Но оказалось, что он пробыл дома недолго, передал бабушке хлеб и тушенку и снова поехал в свою часть. А я не успел даже обнять его. Вот так.

Отец сделал еще пару глотков воды, поставил стакан на стол и посмотрел мне прямо в глаза.

– Сейчас, через пятьдесят лет, единственное, о чем я жалею в жизни, что в тот день не подбежал к нему и не обнял его.

Отец старался спокойно закончить историю, но голос его начал дрожать, на глазах проступила тяжелая влага. Он поднялся и ушел, а я остался один в комнате. Один.