Арон Родович – Я системная заплатка Эхо (страница 24)

– Я и помогаю, Леон.

Она произнесла моё имя так, как произносят его в момент, когда ты одновременно и раздражён, но уже попался на крючок.

Я резко перевёл взгляд на поляну.

Зелёный ползал чуть ближе к краю, и это было удобно, потому что мне не хотелось тянуть его через всю площадь, где рядом бродил голубой, спокойный, гладкий, почти прозрачный, и у меня не было желания проверять, что он сделает, если его зацепить случайно.

Я знал, как оно было в прошлый раз, когда я дубасил синего, я помнил холод, липкую тяжесть на ноге, я помнил, как ткань на джинсах истончалась, и эта память отлично заменяла мотивацию.

Я сжал палку крепче и заставил себя сделать то, что у меня получается лучше всего, когда вокруг становится жарко. Работать головой и телом.

Сначала выманить.

Потом удар.

Потом трофей.

Потом следующий.

И всё по одному.

Я поднял с земли маленький сухой обломок ветки, такой, который можно кинуть без замаха, и бросил его ближе к зелёному, чуть в сторону, чтобы не попасть прямо, потому что мне нужен был один активный, а не вся компания с любопытством на тему того, что за идиот на краю поляны играет в метание мусора.

Ветка шлёпнулась в траву.

Зелёный слайм пискнул, и писк у него оказался другим.

Рыжий пищал обиженно, как игрушка, у которой забрали внимание.

Зелёный визгнул тонко и неприятно, будто звук прошёл через что-то едкое, и у меня на секунду по коже пробежало ощущение, похожее на холодок перед химией в школьной лаборатории, когда тебе говорят «не трогай руками», и ты всё равно думаешь, что ничего страшного не будет.

Он пополз ко мне быстрее, чем ползал до этого, и внутри его тела пошли мутные переливы, как будто жидкость в нём густая, тяжёлая, и от движения она ворочается медленно, оставляя след внутри самого себя.

Эхона сложила руки на груди, и веточки на ней сдвинулись едва заметно, и это «едва заметно» было хуже любых прямых демонстраций, потому что мозг тут же начал следить за тем, что произойдёт дальше, хотя следить надо было за зелёным.

– Смотри на него, – сказала она спокойно, и вот это было особенно нагло, потому что она произнесла это так, будто она здесь учительница, а я ученик, который отвлёкся на окно.

– Я смотрю, – пробурчал я.

– Тогда почему у тебя глаза живут своей жизнью? – спросила она, и в голосе у неё снова появился тот самый смех, который не прозвучал громко, но прошелся по нервам острее ножа.

Я не ответил.

Я заставил себя считать шаги.

Зелёный приближался, и я видел, как он собирается в комок, как его поверхность уплотняется, и в этот момент он переставал быть милой желешкой с глазами и становился чем-то, что хочет врезаться, прижаться, обволочь, и я не хотел проверять, что зелёное делает с кожей, с тканью, с телом.

Я отступил на шаг, выбирая место, где у меня будет пространство отойти, если что-то пойдёт не так.

Эхона, конечно, выбрала именно этот момент, чтобы добавить сверху.

Она медленно развернулась, будто делает поворот в танце, и веточки на ней прошлись по телу, повторяя движение, и она поставила ногу так, как ставят её люди, которые знают, что на них смотрят, и знают, что зритель в этот момент потеряет секунду, потому что секунда уйдёт на то, чтобы понять, почему это так красиво выглядит.

Я почувствовал, как у меня начинает пульсировать в виске отвлекающим напряжением, когда кровь делает лишние круги и мозг начинает ругаться.

– Эхона, – выдохнул я сквозь зубы, – ты можешь хоть на минуту вести себя нормально?

– Могу, – сказала она. – Но это будет скучно.

И она наклонила голову, как делает человек, который слышит твою просьбу и сразу решает сделать наоборот.

Зелёный был уже близко.

Я поднял палку выше.

Огненный наконечник тянул вниз своим весом, и это было полезно, потому что удар получался прямее, и я поймал момент, когда зелёный вошёл в дистанцию, где промах будет стоить дорого.

Я выдохнул.

И ударил.

Огненный всплеск вышел коротко и ярко, без красивых языков пламени, без киношных эффектов, и всё равно это ощущалось как удар теплом по лицу, будто ты резко открыл дверцу духовки, только здесь тепло пошло вперёд, внутрь зелёного, прошило его желе изнутри, и зелёный слайм визгнул так резко, что у меня в голове звенящим колышком вспыхнуло одно слово, очень простое и очень человеческое.

Больно.

Его форма осела сразу, и осела так, будто в нём выключили основную идею существования, и он не разваливался медленно, как синий в прошлый раз, он проваливался внутрь себя, теряя упругость, теряя сопротивление.

Я даже не стал тянуть второй удар, потому что мне не хотелось подходить ближе, и в следующую секунду зелёный уже растёкся по траве вязкой массой, оставив в центре плотный кусок желе, зелёный, мутноватый, с внутренним оттенком, похожим на молодую листву, только с тем неприятным чувством, что если эту листву тронуть не тем местом, она тебя обожжёт.

Я стоял, не сразу понимая, что бой закончился.

Одна секунда.

Один удар.

И зелёный исчез.

Память о прошлой драке с синим, где я махал палкой, как будто выколачивал ковёр, всплыла сама собой, и от контраста у меня внутри даже появилось злое удовлетворение.

Я смог.

Я сделал так, как надо.

И именно в этот момент Эхона решила добить меня окончательно.

Она сделала шаг ближе, и веточки на ней тихо шевельнулись, листья дрогнули, и она улыбнулась мне так, будто это она сейчас выиграла бой, а я просто исполнил роль.

– Видишь, – сказала она, и голос у неё снова стал сладким, почти ласковым. – Ты быстро учишься.

Я хотел огрызнуться, и не смог быстро подобрать слова, потому что взгляд снова зацепился за то, как древесные линии на ней лежат, как они огибают её фигуру, как листочки удерживают эту границу, и как эта граница кажется тонкой до неприличия, хотя держится уверенно, и это было одновременно смешно и опасно, потому что мне нельзя было привыкать к тому, что она делает со мной.

Я резко отвернулся и наклонился к зелёной желейке.

Поднял её.

В руке она ощущалась иначе, чем рыжая.

Рыжая держала тепло, как искра, которая не погасла.

Зелёная держала прохладную тяжесть, и от неё в ладонь пошло ощущение, будто ты держишь что-то, что лучше не сжимать слишком сильно.

– Это твой следующий ключ, – сказала Эхона тихо.

– Не рассказывай мне, что я и так понимаю, – буркнул я.

– Я рассказываю, чтобы ты не делал глупости, – ответила она, и это прозвучало почти честно.

Я поднял взгляд на последнего.

Голубой.

Он ползал ближе к центру поляны, спокойный, прозрачный, как кусок неба, который почему-то решил стать желе, и он выглядел самым безобидным из всех, и это меня тревожило, потому что самым безобидным обычно оказывается тот, кто потом делает тебе сюрприз.

Я сжал палку и почувствовал, что руки у меня дрожат уже от общего напряжения, а не от страха.

Два боя подряд, пусть и коротких, всё равно выжимают. Тело не любит постоянного ожидания удара и напряжения.

Эхона шагнула рядом, и я ощутил её присутствие так близко, что даже не нужно было поворачивать голову.