Арон Родович – Эпитафный контур. Том 1. Падение Геспера. (страница 6)

Оператор переключил внешние камеры.

Я увидел третий. Он стоял у контрольной платформы, пристыкованный к четырём капсулам. Вокруг него были инспекторские катера — ещё три, дополнительных, с эмблемами усиленного состава. Это был уже не обычный досмотр. Это было полноценное задержание.

Шлюз третьего открылся. Из него начали выводить людей.

Я узнавал их по фигурам. Шесть человек — весь экипаж третьего. Они выходили по одному, с поднятыми руками. Инспекторы заводили их в отдельную капсулу, пристыкованную сбоку.

Я знал этих шестерых. Знал капитана, знал его второго пилота, знал механика с длинными седыми волосами, который работал у хозяина уже лет десять. Знал совсем молодого парня, которого взяли в экипаж месяца три назад, он ещё ни разу не был в настоящем рейсе, это был его первый дальний. Я их знал.

Они уходили в инспекторскую капсулу один за другим. Никто не сопротивлялся. Все понимали, что бесполезно.

А потом из третьего грузового отсека, не из пассажирского выхода, вывели ещё кого-то.

Я наклонился к экрану.

Это был не член экипажа. Фигура была закутана в что-то серое, похожее на плотную ткань, скрывавшую тело и голову целиком. Между двумя инспекторами. Шла сама, но медленно, как будто плохо знала, куда идёт. Одна из инспекторских рук поддерживала её под локоть — не жёстко, а почти бережно. Так ведут того, кто важен.

Фигуру завели в отдельную капсулу. В другую, меньшую, более защищённую.

Оператор связи тихо сказал:

— Капитан.

Я не ответил.

Я сидел в кресле и смотрел, как третий корабль, мой третий корабль, увозят по частям — экипаж в одну сторону, закутанную фигуру в другую. Шлюз корабля закрылся. На нём повесили внешний маркер изоляции — большой красный круг, видимый всем судам в зоне. Такой маркер означает, что корабль арестован, и к нему нельзя приближаться ни под каким предлогом.

Я сидел и не мог двинуться с места. Мои глаза беспорядочно передвигались из стороны в сторону.

Живой груз, который я вёз в этом рейсе, был не у меня.

Он был на третьем.

Глава 4

Я молча встал с капитанского кресла и вышел с мостика.

В коридоре за дверью я остановился на секунду. Ноги были тяжёлые, как будто не мои. В голове крутилась одна фраза, и крутилась плотно, заполняя всё остальное: это невозможно.

Живой груз, который я вёз, был на третьем корабле. Я видел это своими глазами — как его выводили из грузового отсека, как заводили в отдельную капсулу. Фигура, закутанная в серое. Между двух инспекторов. Живая.

Это значило, что у меня в трюме нет никого.

А я знал, что есть. Я видел, как капсулу заносили на борт перед вылетом. Я проверял пломбу.

Не могло быть так, чтобы груз был и там, и здесь.

Значит, где-то один из двух — не настоящий.

И мне надо было увидеть собственными глазами, какой.

Я пошёл вниз.

Мой корабль был большим. Средний класс, какие ходят между контурами с умеренными грузами. Такие суда строят хорошо, с запасом, потому что они большую часть жизни проводят в дальних перегонах и ломаться им нельзя. Мой был из свежих — не новый в смысле этого года, но и не дряхлая развалина, какие стоят в окраинных портах и держатся на честном слове или нечестном. Хороший корабль. Дорогой.

Когда старик пять лет назад передавал мне его, я не верил, что это для меня. Хотя к тому моменту я уже понимал, что он мне благоволит больше, чем остальным своим капитанам. Я считался любимчиком. Грузы мне давали не из самых опасных, документы проверялись по два раза, и мне прощалось то, чего не прощалось другим. До этого корабля я ходил на учебных баркасах и двух старых грузовиках, которых подлатывали между рейсами. А этот — ощущался новым металлом и свежим пластиком, двигатели у него работали мягко, в каютах был нормальный воздух, а не та смесь, которой дышат в дешёвых судах. Я помню, как зашёл в него впервые и долго не мог поверить, что буду здесь работать.

Сейчас я его знал наизусть. Каждый поворот коридора, каждую вибрацию пола, каждый звук системы охлаждения на разных нагрузках. Этот корабль был единственным местом в моей жизни, про которое я мог сказать «своё», хотя и он мне не принадлежал. По бумагам он был приписан к одной из компаний старика, я был наёмным капитаном с контрактом, который не я писал и условия которого я не выбирал. Все равно это было просто официальной фикцией. Но на борту были мои вещи, мои привычки, мои маршруты. Этого мне хватало.

До сих пор хватало.

Я шёл по коридору от мостика вниз.

Мимо камбуза. Там за столом сидел наш кок, резал что-то на доске. Он поднял голову, увидел меня, кивнул. Я кивнул в ответ. Ритм этого обмена был отработанный, годами — кивок, кивок, мимо, дальше. Сегодня я поймал себя на том, что смотрю на него дольше, чем нужно. Он уловил это, перестал резать. Я отвёл глаза и пошёл дальше.

Знает или не знает, подумал я. Он уже два года на корабле. Если о подмене знали на базе, знали ли на борту? Этот кок — глаза старика или просто человек, который режет овощи?

Я не знал. И понял, что раньше, до этого дня, мне не приходило в голову задавать такой вопрос ни про одного из своих. Я считал, что никто из них не ведёт двойной счёт, что они преданы. Сейчас, за пять минут, я перестал быть в этом уверен.

Мимо медотсека. Пусто, никого.

Мимо жилых кают. Из-за двери одной из них слышно голос — кто-то говорил по внутренней связи, громко, смеялся над какой-то шуткой. Офицер погрузки, узнал я по голосу.

На секунду я остановился перед его дверью. Подумал — постучать, зайти. Спросить в лоб. Знал ли ты.

Но что бы я получил в ответ? Если он не знал — удивление. Если знал и честный — признание. Если знал и не честный — спокойный взгляд и «о чём ты, капитан». Три разных исхода, и ни один из них мне сейчас не поможет. Наоборот — любой из них заставит меня играть роль ещё до того, как я сам пойму, какую играть.

Я не постучал. Пошёл дальше.

Спустился по короткой лестнице на технический уровень.

Технический уровень — это пространство под основными палубами, где идут системы корабля. Вода, воздух, энергия, связь. Тут низкие потолки, приходится пригибать голову в некоторых местах. Тут всегда гудит — работают насосы, прокачивают воздух вентиляторы, где-то вдалеке бьётся пульс реактора. Свет здесь холодный, резкий, без тёплого тона, потому что это рабочее пространство, в нём красоты не нужно.

Я знал, куда иду.

Тайник у меня был не в грузовом отсеке. В грузовом стояли контейнеры с химией, которую я возил как официальный груз — тот, который только что проверяли инспекторы. Там никаких тайников не было. Там стоял чистый, документированный товар, ради которого я формально и делал этот рейс. Если бы в грузовом было двойное дно, инспекторы нашли бы его сразу — они знают все стандартные хитрости, и простукать контейнер для них дело привычки.

Тайник был в другом месте.

У каждого корабля старика тайник был свой. Это было основное правило схемы, на которой всё держалось. Если три корабля идут караваном и на всех трёх одинаковые тайники, то вскрыли один — сразу идут по остальным двум и находят то же самое. И даже если груз был только у одного, при проверке и нахождении тайников у других судов всё автоматически приравнивается к нарушению. Зачем кораблю тайник, если тебе нечего скрывать. Старик этого не допускал. У каждого судна тайник был устроен по-своему, в разных местах, разными способами.

На моём корабле он был здесь — на техническом уровне, в секции между резервуарами охлаждения.

И пока я шёл к нему, в голове у меня само собой собиралось воспоминание о том, как всё начиналось.

Я был на базе старика, которой являлась станция на тихой планете V-12.

В тот день мой корабль стоял в ангаре, готовый к вылету. Я пришёл на борт с утра — проверить, что всё загружено. Грузовой отсек был заполнен контейнерами с химией, пломбы на них стояли таможенные, бумаги у меня на руках. Это была лёгкая часть, её я всегда проверял первой.

Потом я спустился на технический уровень.

Когда я подошёл к секции между резервуарами охлаждения, там уже работали двое. Люди старика, из погрузочной бригады. Я видел их раньше, они всегда занимались именно нишами — это была их специальность, они знали скрытые тайники на всех кораблях старика и работали с ними одни, без посторонних глаз. Одного я знал по кличке, второго — в лицо.

Они как раз заканчивали. Я подошёл вовремя — или, как теперь оказалось, очень не вовремя.

Внешняя техническая панель была открыта, отодвинута вбок. За ней — вторая, внутренняя панель ниши. Её они уже закрывали на моих глазах. Один из них держал в руках пломбу — маленький диск из металлического сплава, со штампом старика, такие у нас использовались для всех внутренних тайников. Пломба приклеивается на стык внутренней панели. Если её снять — она рвётся, и новую такую же поставить без доступа к пресс-штампу старика невозможно. По крайней мере, так я считал.

Старший из погрузчиков поставил пломбу на стык. Придавил пальцем. Проверил, что сидит ровно. Кивнул мне:

— Капитан, пломба стоит. Груз в нише, живой, в капсуле с жизнеобеспечением.

— Вижу, — сказал я.

Он отошёл. Я подошёл ближе, осмотрел внешнюю панель, увидел внутреннюю с пломбой, потрогал пломбу пальцем — целая, сидит. Закрыл внешнюю. Прошлась моим нажатием — обратный порядок, чтобы запереть. Щёлкнуло. Панель встала на место.