Арон Родович – Эпитафный контур. Том 1. Падение Геспера. (страница 1)
Арон Родович
Эпитафный контур. Том 1. Падение Геспера.
Глава 1
Я был рабом, сколько я себя помню.
Хозяина я почти не видел. Его никто из рабов не видел, или видели, но не помнят. Нас приобретали еще в младенчестве. Покупали — вещи, предметы, статус. Но нас именно приобретали.
Почему это называли таким словом, я так и не понял. Слишком красиво для торговли детьми. Хотя детьми мы были только по возрасту, по факту же — рабы, так что игрушек, ласки и, что там еще есть у детей, мы не знали. Все, что у нас было, — это работа, работа, хотя снова нет… за работу платят…
Хозяин был человеком с двумя кораблями и долями в десятке предприятий, и я был одной из его мелких статей расхода. Он покупал рабов оптом и не занимался нами лично. У него были управляющие, у управляющих — свои учёты, и раб в этих учётах не имел имени, только номер и список навыков. Меня перекидывали туда, где в данный момент кому-то из его партнёров нужны были руки. На неделю, на месяц, на полгода. Я успел поработать в стольких местах, что к восемнадцати годам знал этот мир лучше, чем знают его те, кто ездит по нему с документами.
Знать миры изнутри — отличный навык. И, естественно, я им воспользовался.
Я не помню, как меня купили. Мне говорили, что мне было около года, и что я был из какой-то партии, которую привезли с окраинной колонии, где не справлялись с долгами за воду. Родителей я не помню и не знаю, были ли они у меня в том смысле, в каком бывают у обычных людей. Первое, что я помню, — большое помещение, где было много таких же маленьких, как я, и женщина с усталым лицом, которая нас кормила. Не мать. Просто та, кому за нами поручили смотреть. Её не было в следующем моём воспоминании, была другая, и я понял довольно рано, что люди, которые смотрят за тобой, меняются, и привыкать к ним нельзя.
Лет с четырёх нас начинали использовать. Маленькое тело — маленькая польза, но и она годилась. Нас сажали отбирать мусор на сортировочных линиях, где взрослому было неудобно нагибаться. Заставляли таскать мелкие детали на сборке, носить воду, убирать в тех местах, куда взрослого посылать было дорого.
Именно тогда я понял одну простую вещь, которую потом не забывал ни разу. Я не был человеком. Я был предметом, который умеет ходить.
Я научился не обижаться.
Лет с семи началась настоящая работа. Нас распределяли по местам, где требовалась рабочая сила на долгий срок. У управляющих были списки, в списках — возраст, рост, вес, физические способности, и по этим спискам нас рассортировывали. Я оказался жилистый и выносливый, такими заполняли тяжёлые производства. Что-то во мне, видимо, терпело лучше, чем у других, потому что меня никогда не сбрасывали на лёгкие места. Меня кидали туда, где было хуже всего.
Первое такое место я помню плохо. Это была какая-то перевалка грузов на малой орбитальной станции, я таскал ящики до середины смены и засыпал стоя после. Там я пробыл недолго, несколько месяцев. Потом меня перевезли на корабле-перевозчике в другой сектор.
Корабли-перевозчики я помню лучше. Нас грузили в трюмы. Не как рабов на тех кораблях, которые возят рабов на продажу, — тех держат в цепях, как скот. Мы были рабочая сила, перегоняемая с одного объекта на другой, и с нами обходились чуть мягче. Нас просто запирали в отсеке, кормили раз в сутки и оставляли спать на полу. Трюмы были разные. В одном было холодно, и мы лежали кучей, чтобы греть друг друга. В другом пахло какой-то химией, от которой у меня выступала сыпь на шее. В третьем я впервые увидел кого-то, кто умер в пути. Мальчика лет девяти, тощего, его нашли утром, и никто не знал, от чего именно он умер — то ли от болезни, то ли просто не выдержал.
На перевозках я узнал одно правило, которое потом спасало меня много раз. Никогда не привязывайся. Ни к людям, ни к месту, ни к привычке. Всё, к чему ты привык, у тебя отнимут через неделю, или через месяц, или через полгода. Будешь привязан — будет больно каждый раз. Не будешь — просто перейдёшь в следующее место, как переходит в новую ячейку номер в списке.
Было несколько особенно запоминающих мест. В них я просуществовал дольше, чем в остальных. Именно поэтому они оставили в моей памяти максимально яркие воспоминания.
Шахты.
Меня отправили туда, когда мне было около тринадцати. Астероид в поясе, у которого даже номера не было, только буква и цифра в корпоративной картотеке. Там добывали руду, в которой был какой-то редкий металл, нужный для чего-то важного, — мне не говорили, а я и не спрашивал. У раба нет права на вопросы. Над рабочей площадкой стоял купол. Большой, низкий, из серого пластика на металлических рёбрах, накрытый поверх жёсткого реголита. Под куполом держали давление и подавали воздух, чтобы можно было работать без скафандров — скафандры стоили дорого, а мы стоили дёшево, и хозяевам было выгоднее накрыть нас всех общей крышей, чем одевать каждого в отдельную. Воздух под куполом был плохой. Его прокачивали через те же фильтры, что и в жилых модулях, и фильтры не справлялись.
Шахты шли внутрь астероида как ходы в гнилом яблоке. Широкие у входа, узкие к концу, в самой глубине — лаз, в который взрослый человек протискивался боком. Туда посылали детей и подростков. Нас было много. Нас было не жалко.
Буровые машины шли первыми, вгрызались в породу, разламывали её на куски, выбирали жилу руды, шли по ней, пока жила была толстой. Но руда в астероиде лежит не ровным слоем. Она уходит вглубь прожилками, узкими рукавами, которые разветвляются, сужаются, становятся всё тоньше.
Там, где жила становилась узкой, машина вставала. Ей не хватало места, и расширять под неё лаз было бессмысленно — вся окрестная порода была пустая, её пришлось бы дробить и вывозить десятками тонн ради нескольких килограммов металла. Невыгодно. Дешевле послать туда двоих подростков.
Машина стоила денег. Мы — нет.Мы туда и шли. С молотками, с зубилами, с маленькими ручными бурами, которые работали от переносной батареи. Лежали на боку в узком рукаве, долбили породу в полуметре от лица, дышали собственной пылью, собирали осколки в мешок, выползали назад, тащили мешок к подъёмнику. Возвращались. И снова туда же. Рукав шёл глубже, мы шли за ним, и с каждым метром лаз становился уже, и с каждым метром было труднее развернуться обратно.
Потом мы чистили буровые головки, они забивались пылью, и если их не чистить, они перегревались и ломались, а ломать дорогое оборудование верный билет на свидание со смертью. Ломалось оборудование — умирал раб. Все просто. Отличное правило, вгрызшееся внутрь моего мозга на всю жизнь. Чистили руками в перчатках, которые быстро рвались, мы выковыривали из головок спёкшуюся массу из пыли, масла и каменной крошки. Это масса была горячей, и она воняла. Это был первый запах, который я научился не замечать. Потом научился не замечать другие. Все остальное, к нему можно было привыкнуть — тьма или яркий свет, тишина или шумы, холод или жара, но вот запах… от него выворачивало наизнанку, и он оставался с тобой навсегда.
Пыль от породы была самой опасной. Тонкая, как мука, и серая, она висела в воздухе под куполом постоянным облаком. Лучи прожекторов в ней становились видимыми — ты шёл по шахте, и впереди тебя дрожал серый столб света, в котором плавали частицы. У нас были респираторные маски, но плохие, дешёвые. Резина на них рассыхалась, прилегание к лицу было неплотное, и пыль заходила под край у подбородка, у переносицы, у щёк. Фильтры никто не менял вовремя — запасных не хватало, их выдавали по норме, и норма была меньше, чем надо. Старшие рабы, те, кому было за двадцать, ходили с чёрными губами и с кашлем, который не проходил. Я понимал, что со мной будет то же, если я проживу столько. Я не был уверен, что проживу.
Мы чистили фильтры вручную. Снимали их после смены, стучали ими об край бака, выбивали пыль, промывали в воде, в которой пыль уже плавала тонкой плёнкой сверху. Потом эти же фильтры ставили в другие маски и отдавали новой смене. Пыль, которую я выбивал в восемь утра, к обеду была уже в лёгких у другого. Мы все это знали и не говорили об этом.
Со мной в шахте работал Тихий. Он был на год старше меня, на полголовы ниже, и он почти не говорил. Разучился. Его привезли сюда раньше, и когда я прибыл, он уже не помнил, когда разговаривал последний раз с кем-то, кто ему отвечал. Мы работали бок о бок, чистили одни и те же головки, таскали одни и те же контейнеры. Он показал мне, как держать щётку, чтобы не срывало кожу с ладони. Показал, как дышать через нос, чтобы пыль оседала в носу, а не в лёгких. Показал, где в жилом отсеке можно сесть так, чтобы тебя не видела камера. Он ничего не говорил при этом. Просто делал, и я смотрел и повторял. Это было всё, что он мне дал, и это было немало.
Однажды его забрали. Ночью, как всегда делали. Пришли двое с фонарями, посмотрели в список, указали на него, он встал и пошёл. Он даже не оглянулся. Я думаю, он знал, что его переводят, а не убивают, — иначе он оглянулся бы. Может быть.
Еда была раз в смену, через восемь часов. Миска каши, кусок хлеба, иногда белковая паста, которая была не едой, а чем-то техническим. Воду давали по норме, и нормы не хватало, так что мы пили из тех же баков, в которых отмачивали фильтры. Знали, что нельзя. Пили.