Арно Штробель – Сценарий (страница 50)
— Я ничего не знаю наверняка, — выдавил Ян наконец и сразу как-то обмяк, — но думаю, что это, возможно, сделали они.
— Что вас наводит на такую мысль? — Маттиссен не дала ему ни секунды передышки, и Эрдманн понимал почему: готовность говорить могла исчезнуть в любое мгновение.
— Потому что они больше всех выигрывают, когда книги хорошо продаются, и больше всех теряют, когда те не продаются. Они выплатили мне солидный гарантированный гонорар.
— Но и вы сами зарабатываете, когда книги расходятся, — разве нет?
— Да. Но несравнимо меньше, чем издательство.
— И всё же именно вы сообщили газетам — потому что знали: стоит истории выйти, и ваши книги сметут с полок за несколько часов.
— Газеты всё равно бы всё узнали. А несчастным женщинам нет никакой пользы от того, продаётся моя книга или нет. Я не скрывал, что нуждаюсь в деньгах. Думаете, я бы сам принёс вам свой мотив на блюдечке, если бы был в чём-то замешан?
Он снова покосился на часы.
— Прошу прощения, но мне действительно нужно идти. Если опоздаю, потеряю нужный свет. Может, продолжим позже?
Эрдманн взглянул на Маттиссен — решение было за ней. Сам он ни за что не отпустил бы Яна в эту минуту.
— Хорошо. Последний вопрос: как прошёл ваш утренний разговор с фрау Хансен?
— Ах да, она вам рассказала. Она разочарована — потому что книги написаны не только мной. Чувствует себя обманутой. Но думаю, это пройдёт. Я объяснил ей, что Лорт вынудил меня принять его правки.
— И что потом? Что вы почувствовали после этого разговора?
— Что я почувствовал? Злость на Лорта. И всё.
— Как она проявилась?
— Как обычно. Ушёл в кабинет и работал над рукописью, пока не отпустило. В такие минуты я пишу сцены, где кто-то из персонажей охвачен яростью, — они выходят особенно достоверно. Но теперь мне действительно нужно идти. Извините.
Маттиссен и Эрдманн отошли от входной двери метров на десять, когда Ян окликнул их:
— Ах, подождите минуту, пожалуйста.
Они обернулись.
— Есть ещё кое-что. Несколько недель назад я был у Людтке по поводу новой рукописи. Мы говорили о том, что продажи идут неважно, и тут он обронил одну фразу — она и тогда показалась мне странной, а теперь звучит совсем иначе. Людтке сказал, что было бы здорово, если бы снова случилось что-то вроде того, что произошло четыре года назад с «Ночным художником».
Эрдманн коротко кивнул.
— Спасибо за информацию.
— Почему ты его отпустила? — спросил Эрдманн, едва они вышли за ограду. — Разве ты не видела, как он нервничал?
— Видела. Но я хочу знать, куда он поедет.
— Значит, ты тоже считаешь, что у нашего господина писателя рыльце в пушку?
— Нет. Как раз наоборот — теперь меньше, чем прежде. Всё его поведение… Не верю, что он способен на такую игру. Но куда он направится — всё равно интересно.
Она позвонила одному из сотрудников группы наблюдения и велела удвоить внимание, как только Ян покинет дом.
— Мы тоже остаёмся здесь. Передайте тем двоим, что следят за задней стороной.
Они добрались до «Гольфа» и сели в машину.
Эрдманн надеялся, что ждать придётся недолго.
— Что думаешь о Людтке?
— Он и нам говорил нечто похожее. Думаю, этот человек абсолютно холоден, когда речь заходит о деньгах.
— И? Считаешь, он причастен?
— Не знаю. Но исключать не стала бы.
Они не отрывали взгляда от выезда с участка — Ян должен был вот-вот появиться.
Он не появился.
XIII.
Ранее.
Она давно отказалась от мысли заговорить с той женщиной.
И сама та женщина, стоявшая наискосок у стены напротив, со временем тоже затихла. В какой-то момент она перестала двигаться — после того как каждое её движение снова и снова грозило удушением. Попытки что-то сказать становились всё реже. Иногда сквозь кляп ещё прорывался глухой, ватный стон — но это её уже не касалось.
Она ушла в себя. И больше не хотела знать, что происходит снаружи — ни в этой комнате, ни в этом мире.
Там, глубоко внутри, было тепло. Уютно. Хорошо. Даже боль осталась снаружи — в том кошмарном пространстве, которое она покинула. Она просто ничего больше не чувствовала.
Хотя нет. Она это знала. Просто это было так невообразимо давно, что она забыла. В детстве она часто пряталась в этом месте — глубоко-глубоко внутри. По ночам, когда просыпалась и боялась чудовищ и ведьм, которые, может быть, таились в темноте её комнаты. Тогда она натягивала одеяло до самого носа, крепко зажмуривала глаза и представляла, как вокруг неё смыкается плотный кокон — непробиваемый, нерушимый. Мир распадался надвое: «снаружи» — холодное и опасное, «внутри» — тёплое, прекрасное, безопасное. И она могла уснуть, потому что знала: ничего не случится, пока она не выйдет наружу.
Она решила остаться там. Навсегда.
Она не вернётся.
Ей было спокойно. Нет — ей было по-настоящему хорошо. Как в детстве. Как маленькой девочке в своём коконе.
Ей захотелось петь.
И она запела — тихим, высоким детским голосом:
ГЛАВА 30.
Ещё больше получаса они просидели в машине, не отрывая глаз от въезда на участок Яна. Маттиссен раз за разом набирала обе группы наблюдения, уточняла, перезванивала — но автор так и не появился. В конце концов нашли предлог и позвонили ему самому: выяснилось, что он передумал. Слишком поздно, сказал Ян. Осмотр световых условий переносится на завтра. Они развернулись и поехали обратно в управление — молча, каждый наедине со своим раздражением.
Отчёты за день висели мёртвым грузом, и Эрдманн вызвался разобраться с ними сам. До позднего вечера они оставались в управлении, каждый в своём кабинете. Маттиссен снова погрузилась в книги Яна — вдумчиво, страницу за страницей. Эрдманн же ещё раз, уже с карандашом в руке, прошёлся по кёльнским материалам — в надежде отыскать деталь, которую тогда упустили коллеги, но которая теперь, в свете нынешнего дела, могла заговорить совсем иначе.
Он позвонил в кёльнскую уголовку и попросил соединить с главным комиссаром Удо Штёром — тем самым, кто по документам вёл дело «Ночного художника». Трубку поднял некий Бернд Менкхофф, тоже главный комиссар, недавно переведённый из Аахена. Коллег он знал ещё не всех, однако Штёра знал — и сообщил, что тот появится на месте только завтра. Эрдманн поблагодарил слегка ворчливого незнакомца и повесил трубку.
Следующий звонок предназначался женщине, давшей Яну алиби в Кёльне. Адрес и номер телефона в материалах сохранились и, к удивлению, оказались актуальными. Она была дома и подняла трубку сама — но явно не обрадовалась, услышав, зачем звонят. Короткими, отточенными фразами, без малейшей паузы на раздумья, она подтвердила: да, ту ночь провела с Яном. И тут же попросила больше её не беспокоить. Муж давно простил. Старая рана затянулась, и она не желает, чтобы кто-то её бередил.
Незадолго до пяти Маттиссен заглянула к нему в кабинет и сказала, что на сегодня хватит. Она выглядела усталой — впрочем, он и сам чувствовал себя выжатым. Не возражая, Эрдманн несколькими движениями прибрал стол и сунул кёльнские материалы под мышку.
В четверть седьмого он уже был дома. Холодильник встретил его гулкой пустотой — за продуктами не ехать было нельзя, но сил не оставалось совсем. Он заказал суши. Через полчаса их привёз улыбчивый и неизменно приветливый японец.
Они с Маттиссен договорились посвятить вечер кёльнскому делу: он — подробному разбору материалов, она — последней сверке всего, что накопилось по нынешнему расследованию. Убедиться, что ничего не упущено.