Арно Штробель – Сценарий (страница 4)

Не удалось. Не успел он дойти до края бежевых террасных плит, как Маттиссен уже снова стояла в дверях. Теперь на ней были чёрные джинсы и облегающий бежевый пуловер с вырезом-мысом; на руке висела коричневая кожаная куртка. Эрдманн против воли отметил, что одежда подчёркивает её спортивную фигуру и выглядит вполне прилично.

— Вы всё ещё здесь торчите, — сказала она и покачала головой, словно не верила собственным глазам. — Думаете, я оставлю террасную дверь открытой? Идите к парадному входу, я выйду через него. — И уже поворачиваясь, добавила: — Иногда даже старшему комиссару позволительно немного думать.

Эрдманн почувствовал, как в нём поднимается злость, и поймал себя на вопросе: а только ли её реплика тому виной? Он вышел из сада по узкой дорожке вдоль дома и оказался у парадного одновременно с ней. Маттиссен решительно направилась к серебристому «Гольфу» из служебного автопарка LKA — на нём она ездила всё то время, пока они работали вместе.

— Идёмте, поедем на моей. — Она кивнула в сторону обочины, где стоял чёрный «Пассат» Эрдманна. — Свою можете оставить здесь, я потом вас сюда же и привезу.

Эрдманн направился к водительской двери «Гольфа», но прежде чем он успел её открыть, Маттиссен уже устроилась на пассажирском сиденье.

Вот тебе и «потом привезу» — госпожа старший комиссар желает, чтобы я возил её в её же машине, — мелькнуло у него, хотя он сознательно обходил стороной тот факт, что по негласным правилам младший по званию за рулём сидит чаще. Пока он регулировал положение сиденья, до него с холодной отчётливостью дошло: он просто хочет злиться на Маттиссен.

— Ещё одно слово о нашем сотрудничестве, господин Эрдманн, — произнесла она ровно, когда он выехал с её подъездной дорожки на улицу.

Ага, вот оно. Он бросил быстрый взгляд в её сторону, стараясь придать лицу выражение невинного любопытства.

— Мне ясно, что я вам особенно не нравлюсь, и могу вас уверить — мне это совершенно безразлично. Я не рвалась в эту BAO, но наверху так решили. И то, что мы будем работать вместе, — тоже. Причём над делом, где в худшем случае речь идёт о человеческой жизни. Здесь нет места для игр в статус и тому подобного. Возможно, вы полагаете, что достаточно ходить в дорогих брендовых вещах, чтобы выглядеть как начальник. Это не так. — В подтверждение она демонстративно скользнула взглядом по его дизайнерским джинсам, светло-серому фирменному поло и дорогому антрацитовому пиджаку. — У меня больше опыта и выше звание, и я была бы вам очень признательна, если бы вы раз и навсегда это приняли — и хотя бы в моём присутствии воздерживались от колких замечаний и мелких выпадов. Рассматривайте это как серьёзную просьбу. На этот раз.

Эрдманн притормозил на перекрёстке и снова посмотрел на коллегу.

В первый момент ему хотелось сказать ей всё, что он думает — о ней, о её «опыте», о том, куда она может засунуть свои служебные инструкции вместе с самодовольством. И что его привычка следить за внешним видом не имеет ровно никакого отношения к профессиональной квалификации.

Но в ту же секунду он осознал: она вполне может создать ему серьёзные проблемы — нравится ему это или нет. И что, если не считать выпада насчёт одежды, всё сказанное ею было правдой. Они работают вместе, и важно не то, приятны ли они друг другу, а то, смогут ли найти девушку — и уберечь её от худшего, если её действительно похитили.

Хотя он так и не понял, почему над ним поставили именно Маттиссен. В свои тридцать восемь он был всего на четыре года моложе и имел достаточно опыта, чтобы…

— Итак, господин Эрдманн, каков ваш ответ? — прервала она его мысли, глядя прямо перед собой.

Он слегка наклонил голову и поджал губы — будто взвешивает предложение, от которого волен отказаться.

Наконец кивнул.

— Хорошо. Сосредоточимся на деле.

Убедившись, что дорога свободна, он тронулся. На душе было вполне сносно.

Но её правоты он так и не признал.

I.

Несколькими днями ранее.

 

Когда она пришла в сознание, спина горела огнём.

Словно открытие глаз запустило какой-то безумный механизм: пульс мгновенно разнёс невыносимую боль — от точки под левой лопаткой по всей спине, в причудливом, издевательском ритме — а затем с нечеловеческой жестокостью погнал её через всё тело.

Она лежала на животе, на узкой скамье — настолько узкой, что руки свисали по обе стороны. Где-то внизу они были связаны. Ноги тоже почти не двигались: что-то удерживало её за лодыжки.

Она не знала, сколько уже так лежит. Не имела представления, сколько раз сознание уходило в милосердную тьму, чтобы потом снова выбросить её в этот мир боли, холода и сводящего с ума страха.

Время утратило всякий смысл. Она хотела кричать — нет, она должна была кричать, — но из горла просочился лишь хрип, похожий на увядший лист, раскрошившийся между её растрескавшимися губами.

И снова на неё обрушилась паника — столь чудовищная, что породить её не мог бы ни один здравый рассудок. Горло сдавило, дышать становилось всё труднее, почти невозможно…

Она с хриплым стоном вскинула голову — так высоко, как только могла. Всё тело выгнулось в судороге, в которой слились воедино панический голод по воздуху и взрыв боли.

Пока откуда-то из последнего, ещё не разрушенного уголка сознания не донёсся голос, сказавший ей, что нужно успокоиться. Потому что это страх — именно страх — перехватывал дыхание.

Она замерла. Почувствовала, что дышать стало чуть легче, и медленно — очень медленно, потому что каждое движение обходилось адской ценой, — опустила голову.

Когда щека снова легла на твёрдую поверхность, она тихо заскулила, глядя в темноту. Думать словами она уже не могла — разум сам собой начал выдавать образы. Её мамы. Мамы.

Скулёж перешёл в плач — от отчаяния, от боли, от невозможности понять, как это вообще случилось с ней.

Скрип двери заставил её мгновенно умолкнуть.

Она окаменела.

Взгляд упёрся в щербатую кирпичную стену рядом — тусклый свет выхватил её из мрака, и теперь стена заполняла всё поле зрения.

Она прислушивалась в панике, пытаясь уловить за спиной, в той части своей тюрьмы, которую не могла видеть, звук шагов. Но слышала лишь учащающийся ритм собственного дыхания.

Она задержала воздух — и услышала, как сердце бьётся изнутри прямо в барабанные перепонки.

Она цеплялась за безумную надежду, что это чудовище пришло лишь взглянуть на неё. Что оно не причинит ей больше боли.

Только не новая боль. Пожалуйста, только не новая боль.

Куда делась мама?

Ведь только что она была здесь, она…

Сопение.

Вот оно — снова.

Прямо над ней.

ГЛАВА 04.

 

На дорогу до управления на площади Бруно-Георгес-Плац у них ушло чуть меньше двадцати минут, и большую часть пути они проделали молча. Эрдманн припарковал машину на стоянке рядом с главным входом, поправил внутреннее зеркало так, чтобы видеть собственное отражение, быстро проверил короткие чёрные волосы и оскалился. Он ненавидел, когда между зубами застревал хотя бы крошечный кусочек еды, и проверял это по нескольку раз в день — въевшаяся привычка, от которой он давно перестал пытаться избавиться. Затем вышел из машины и протянул ключи Маттиссен: в конце концов, именно она расписалась за «Гольф».

Шторман сидел вместе с дежурным по управлению полиции, старшим комиссаром Дитмаром Тевисом, за большим столом в оперативном зале BAO Heike, когда они вошли. Оба мужчины подняли глаза от нескольких фотографий, разложенных между ними.

Рядом с худощавым, подтянутым Тевисом руководитель группы выглядел скорее как степенный чиновник средней руки. Георг Шторман не был толстым — разве что немного полноватым; Эрдманн оценивал его примерно в девяносто — девяносто пять килограммов при росте в метр восемьдесят пять, — но всё в нём казалось вялым и нетренированным. Это впечатление усиливала бледная кожа и тёмный венчик волос, обрамлявший идеально круглую лысину. Он выглядел старше своих сорока восьми лет, и движения у него были такие же неторопливые, как и весь облик.

Только светло-серые глаза совершенно не вписывались в эту картину: острые, предельно сосредоточенные, они, казалось, фиксировали и тут же анализировали всё и всех вокруг. Каждый раз, когда Шторман смотрел на него, Эрдманна пробирало неприятное чувство — будто тот заглядывает ему прямо в голову. Или по крайней мере пытается.

— Добрый день, — произнёс старший комиссар Шторман и перевёл взгляд на Маттиссен. — Что случилось? Почему дежурный не смог до вас дозвониться?

— Аккумулятор телефона разрядился. Извините. — Щёки у неё слегка порозовели.

Шторман кивнул — медленно, с расстановкой.

— Аккумулятор. Понятно. — Он сделал паузу. — Конечно, это крайне неудачно, когда заместитель руководителя BAO ведёт активное расследование, находится дома и при этом совершенно недоступна. И вдвойне неудачно, когда именно на ней лежит вся ответственность за внешнюю работу группы — потому что руководитель занимается организацией и внутренней службой, и без того дел по горло, уж поверьте.

— Но я была дома. Весь день.

— Я тоже пытался дозвониться вам по стационарному, фрау Маттиссен, — вмешался Тевис.

— С начала второй половины дня я работала в саду. Видимо, просто не услышала.

— Ну что ж, в конечном итоге именно старший комиссар Эрдманн позаботился о том, чтобы вы сейчас оказались здесь. — Не дав Маттиссен возразить, Шторман указал на стулья напротив. — Присаживайтесь, пожалуйста. Похоже, в деле наметилось движение.