Арно Штробель – Сценарий (страница 25)

— «Гамбургская всеобщая ежедневная»? — ответ прозвучал без малейшего промедления.

— Именно.

— Вот видите, лишнее подтверждение: хороший автор криминальных романов всегда стал бы и хорошим полицейским. Всё как в моём романе. Там посылки приходят в издательства, отвергнувшие произведение преступника, здесь — в газету, опубликовавшую разгромную рецензию. Что ж, это логично.

— Вот чего мы пока не понимаем, — снова вступила Маттиссен, — так это почему преступник отклоняется от сюжета романа именно в случае с первой посылкой, если в остальном он следует ему так скрупулёзно?

Ян обречённо пожал плечами.

— Не знаю, но я подумаю над этим. Какая-то причина должна быть.

— А что вы вообще думаете об этой рецензии? — Эрдманн подвинулся вперёд в кресле. Сиденье было настолько продавлено, что ему в нём было неудобно сидеть. — Вас не злит, когда кто-то так ругает вашу книгу? Я бы на вашем месте был в ярости.

— Ах, знаете ли, с такой критикой приходится мириться, если выносишь свои произведения на суд публики. Вкусы у всех разные, уровень читателей тоже.

Слишком уклончивый ответ, — подумал Эрдманн.

— А вы можете понять то, что эта женщина написала о вашей книге?

Писатель покачал головой из стороны в сторону.

— Ну, понять… Если мне не изменяет память, она нашла персонажей слишком плоскими, а сюжет — слишком тонким. Это дело вкуса, но если она действительно так восприняла книгу при чтении, я как добросовестный автор, конечно, задумываюсь над тем, что можно было бы сделать лучше.

Он помолчал мгновение.

— Кажется, она писала ещё о неком фундаментальном дисбалансе в моих романах. Что я чересчур увлекаюсь деталями при описании мест действия, тогда как действительно важная для сюжета информация подаётся скупо. Или что-то в этом роде.

Он запнулся, и у Эрдманна возникло чёткое ощущение, что писатель подбирает слова и тщательно обдумывает каждую фразу.

— Я не хотел бы перекладывать на чужие плечи ответственность за то, что касается моих книг, но… в данном конкретном случае вина отчасти лежит на другом человеке.

Эрдманн взглянул на Маттиссен. Она приподняла бровь.

— Вот как? И кто же это, по-вашему?

Ян снова выдержал короткую паузу, разглядывая свои руки.

— Мой редактор в издательстве.

Он поднял глаза.

— Я могу понять рецензентку хотя бы в этом пункте и прекрасно знаю, что она имеет в виду. Но для этого мне придётся немного отступить назад.

Он посмотрел сначала на Эрдманна, потом на Маттиссен, словно ожидая разрешения, и Маттиссен жестом руки предложила ему продолжать.

— Это правда, что у меня выраженная страсть к описаниям. Я всегда стремлюсь описывать вещи настолько точно, чтобы читатель видел их воочию. При этом мне важно, чтобы перед глазами всех читателей возникала одна и та же картина. Понимаете?

Если вы попросите десять человек, прочитавших мою книгу, описать определённое помещение из неё — и все десять описаний совпадут вплоть до мельчайших деталей, — значит, я справился.

И тут мне помогает один приём: я описываю только те места, которые существуют в реальности. Я сажусь, к примеру, в холл гостиницы и внимательно осматриваю всё вокруг, делаю заметки и множество фотографий.

Потом, за письменным столом, я беру всё это в руки и начинаю описывать этот холл. Искусство состоит в том, чтобы воспроизвести до мельчайшей детали всё именно так, как я вижу на фотографиях, не забыв ни единого, пусть самого незначительного предмета.

Ведь именно эти мельчайшие штрихи не просто делают пространство объёмным — они вдыхают в него жизнь. Если я сделаю всё правильно, вы мгновенно узнаете этот гостиничный холл, стоит вам в него войти, — при условии, что прежде вы читали мой роман.

— По-моему, это совсем неплохой метод, — заметил Эрдманн.

Ян кивнул.

— Вот именно, о том и речь. Это лучший метод, если не единственный. Это моя настоящая мания, и, признаюсь, я горжусь тем, что место действия, которое я хочу описать, в итоге оказывается абсолютной копией оригинала — один к одному. Для этого нужен особый глаз. Всё должно полностью совпадать с оригиналом, если хочешь добиться совершенства.

Короткая пауза.

— Но я отвлёкся. К чему я, собственно, веду: с такой же дотошностью я выписывал и сюжетные линии, и своих персонажей. Я брал реальных людей и создавал их точные копии в своих рукописях. До последней пряди волос, до самого мелкого прыщика на лбу. Они жили.

И вот тут-то на сцену выходит мой редактор. Ему это, очевидно, не понравилось, и он принялся урезать мои описания. С каждой вычеркнутой фразой персонажи становились всё безжизненнее и бледнее.

Это всё равно что прийти в музей восковых фигур мадам Тюссо и обработать экспонаты феном. Контуры начнут оплывать, пока в конце концов невозможно будет понять, кого они изображают.

— И чем же ваш редактор это обосновал? — спросила Маттиссен.

Причина лежит на поверхности, — подумал Эрдманн. — Редактор правил текст Яна потому, что текст был плох. Но ему было любопытно услышать ответ автора, и он не сомневался, что тот представит дело совершенно иначе.

— Честно говоря, у меня сложилось впечатление, что редактор прежде всего стремился навязать мне свою волю. Дело в том, что мы, к несчастью, невзлюбили друг друга с первого дня — мой редактор и я.

— Я не разбираюсь ни в издательском деле, ни в книжной индустрии. Разве у вас нет права голоса в том, что касается правок вашей собственной рукописи? — продолжила Маттиссен.

— Есть, я мог бы отказать в согласии. С тем результатом, что редактор настоял бы на своих купюрах, и книга в итоге не была бы опубликована. В худшем случае контракт был бы расторгнут, и мне пришлось бы вернуть издательству аванс. А этого я не мог себе позволить по финансовым соображениям.

— Словом, ваши книги — это уже не совсем то, что вы написали, — констатировала Маттиссен. — И вину за такие рецензии, как рецензия госпожи Хартманн, вы в первую очередь возлагаете на своего редактора?

Это была не констатация — это был вопрос.

Ян задумался лишь на мгновение.

— Да, к сожалению, это так. Ведь за большую часть того, что подверглось критике, ответственен именно он.

Маттиссен кивнула.

— Не назовёте ли вы нам издательство и имя вашего редактора? Возможно, нам придётся побеседовать и с ним.

Ян понял и сообщил необходимые сведения. Редактора звали Вернер Лорт. Название издательства ничего не говорило ни Эрдманну, ни Маттиссен.

Когда Ян назвал гамбургский адрес, Эрдманн удивлённо спросил:

— Это совпадение? Я имею в виду — ваш переезд именно туда, где расположено ваше издательство.

— Да, совпадение. Как я уже упоминал, я унаследовал этот дом. Э-э… у меня ещё одна просьба. Если вы будете разговаривать с Вернером Лортом, окажите мне любезность — не передавайте ему того, что я сказал. Я надеюсь, что издательство примет мою новую рукопись, а Вернер, узнав о моих словах, непременно этому помешает. Он крайне упрям и, к сожалению, обладает решающим голосом.

— Хорошо. — Маттиссен поднялась, и Ян тоже встал. — Мы свяжемся с вами. И, пожалуйста, подумайте ещё раз над историей с первой посылкой. Может быть, вам всё-таки придёт в голову, почему преступник отступает от вашего романа именно в этом пункте. Если что-то надумаете — позвоните мне немедленно.

Эрдманн убрал блокнот и последовал за коллегой на улицу.

— Ну? — спросила Маттиссен, когда они шли по мощёной дорожке прочь от дома.

— Хм… Его трудно раскусить. Похоже, он страдает ярко выраженной манией величия. Не знаю… у меня такое чувство, что его не за что ухватить. Но в целом — я уже говорил — он для меня главный кандидат.

— Нам срочно нужно поговорить с этим редактором. Я хочу понять, правда ли то, что Ян рассказал о нём и его методах. И нам позарез нужно больше информации о самом Яне.

— С одной стороны, трудно поверить, что он на такое способен, но… именно он получит наибольшую выгоду, если со «Сценарием» повторится то, что произошло четыре года назад с другой книгой. И я уверен: продажи взлетят.

— В этом ты, возможно, прав. Но от продаж выиграет не только Ян. Издательство заработает на этом ничуть не меньше, а то и больше.

ГЛАВА VII

Ранее.

 

Она держалась из последних сил — на одной лишь воле, хотя на теле не осталось ни единого места, которое бы не пронзала чудовищная боль. Икры свело судорогой, мышцы дёргались, требуя — умоляя — не стоять на цыпочках больше ни секунды.

Раз или два она была близка к тому, чтобы просто сдаться. Расслабить мышцы. Позволить петле на шее довершить начатое.

Пусть всё закончится.

Но в самый последний миг страх перед мучительным удушьем побеждал — и снова пробуждал в ней все силы, какие ещё оставались.

Её вырвало прямо на собственные ноги: наклониться хотя бы на сантиметр вперёд не получилось. Ей было всё равно.