Арно Штробель – Сценарий (страница 15)

 

Полчаса спустя он открыл дверь своей трёхкомнатной квартиры на втором этаже в Аймсбюттеле. Связка ключей привычно звякнула о дно стеклянной миски на витрине в прихожей. Пиджак отправился на вешалку. Эрдман прошёл на кухню, сунул папку с кёльнскими материалами за пояс брюк, достал из холодильника бутылку пива и снял со шкафчика над раковиной стакан.

Пить из бутылки — не его стиль. Вопрос принципа.

Вооружённый таким образом, он устроился на кожаном диване. Папка легла на журнальный столик. Он открыл бутылку, неторопливо наполнил стакан и после долгого, с удовольствием сделанного глотка уставился на тёмный экран телевизора.

Включить бы его. Просто так. Дать картинке обволакивать себя.

Странное желание — он обычно терпеть не мог телевизор. Но мысли уже сами собой потянулись к Юлии. Как это нередко случалось в последние месяцы: он думал о каком-нибудь раздражающем пустяке — и неизменно вспоминал её. Телевизор, который бормотал у неё за спиной с утра до ночи. Её страсть к покупкам — вещи, которые она никогда не использовала, исчезали сразу после покупки в ящиках и шкафах, точно в бездонных могилах. Покупать ради самого процесса покупки. Ради ощущения, а не ради предмета.

Он отпил ещё.

Где бы они ни появлялись вместе, он замечал завистливые взгляды женщин и откровенно оценивающие — их мужчин. Юлия была на семь лет моложе. Когда они познакомились, ей только исполнилось двадцать два, и он страшно гордился тем, что именно эта женщина — с той ослепительной улыбкой, с той красотой, что заставляла оглядываться на улице, — выбрала его. Он только-только пришёл в уголовный розыск, жизнь казалась сбывшейся мечтой, а первые месяцы с Юлией и вовсе походили на сплошной праздник, от которого слегка кружилась голова.

Через полгода он сдал свою маленькую двушку и переехал к ней в стометровую квартиру в Аймсбюттеле — всего в двух кварталах от той, где живёт сейчас.

Первый совместный год они «притирались» — Юлия именно так и называла непрекращающиеся споры. Обычно он что-то в ней критиковал, но суть была в другом: Юлия ощущала себя счастливой лишь тогда, когда день складывался по её сценарию. Шопинг с подругами, затем неспешный визит в модное кафе на Бинненальстере, не менее двух часов в фитнес-клубе и — по возможности — ужин в хорошем ресторане вечером.

Его полицейской зарплаты на такой образ жизни хватило бы от силы на две недели. Но Юлия Пригель была дочерью профессора доктора Герхарда Пригеля — владельца и главного врача частной клиники косметической хирургии. И отец не жалел ничего для своей единственной дочери: ежемесячно переводил ей суммы, о размере которых Эрдман так и не узнал.

Из эйфории первых месяцев постепенно выросло параллельное существование. Каждый жил в своём круге, почти не пересекавшемся с кругом другого. Неизменным оставалось лишь одно: на редких совместных выходах женщины завидовали Юлии, а мужчины пожирали её глазами.

Со временем Эрдман всё отчётливее понимал: это не та жизнь, которой он хочет. Он пытался говорить — снова и снова. Но каждый раз натыкался на стену. В конце концов Юлия бросила ему, что он просто завидует, потому что благодаря отцу она может позволить себе красивую жизнь — а он нет.

Десять месяцев назад, обычным утром, он смотрел на неё за завтраком. Она уставилась в телевизор на столешнице — рядом с тостером шёл какой-то сериал — и не замечала ничего вокруг.

— Я хочу, чтобы мы расстались, — сказал он.

Прошло несколько долгих секунд, прежде чем она оторвала взгляд от экрана и посмотрела на него. Смотрела так долго, что в нём успела затеплиться надежда: сейчас скажет что-нибудь важное. Попросит остановиться. Скажет, что они попробуют.

Наконец её ярко накрашенные губы разомкнулись.

— Но я остаюсь в квартире.

 

Папка на столике снова поймала его взгляд, и Эрдман усилием воли отогнал воспоминания — так, как умел почти всегда.

Кёльнское дело. Нераскрытое.

Может, там есть что-то, что поможет сейчас. Может, даже что-то, чего не заметила Маттиссен.

Он поймал себя на этой мысли и усмехнулся. Маттиссен. После сегодняшнего, его представление о ней немного изменилось. То, что она рассказала, по крайней мере объясняло её поведение — хотя он по-прежнему считал, что в педантичном следовании инструкциям тоже можно переусердствовать. Он не сомневался: для должности заместителя руководителя оперативной группы он подходит ничуть не хуже Андреа Маттиссен. Но в конечном счёте она эту должность не выбирала. Скорее всего, с удовольствием поменялась бы с ним местами.

Нравится ли она ему? Он подумал об этом — и решил, что пока ещё не готов ответить.

Он допил остаток пива, открыл папку. Всё тело — сплошная пёстрая роспись. Судя по детальным снимкам, использовалась масляная краска. В некоторых местах — там, где угадывались соски, — слой был настолько толстым, что подлинные контуры тела исчезали полностью, растворялись в этом кричащем великолепии. Никаких узнаваемых мотивов — только абстракция: хаотичные психоделические формы, переплетённые, перетекающие одна в другую, как кошмар, застывший в красках.

Он отложил фотографии и пробежал глазами протокол осмотра места происшествия. Тело нашли в узком переулке. Женщина лежала на тротуаре, раскинув руки и ноги, — по всей видимости, именно для того, чтобы краска не смазалась.

В заключении судебно-медицинской экспертизы значилось: удар по голове — короткой железной палкой, обнаруженной рядом с телом — не стал причиной смерти. Женщину задушили. Признаков сексуального насилия не выявлено.

На следующей странице кёльнские следователи по характеру кровяных следов восстановили картину произошедшего: женщину убили прямо здесь. Преступник, по всей видимости, поджидал её в темноте, ударил сзади, дождался, пока она потеряет сознание, и задушил. Затем раздел. Затем принялся расписывать.

По оценке экспертов, на роспись ушло не менее получаса.

Полчаса, — повторил про себя Эрдман. — Сначала убить женщину. Потом полчаса расписывать её обнажённое тело посреди переулка.

Он отложил лист и на секунду замер.

На следующей странице большая часть текста была набрана курсивом. Это был отрывок из романа Кристофа Яна «Ночной художник» — сцена убийства:

Было чуть за полночь, когда Художник отправился в путь. Весь день он ощущал вдохновение — словно бестелесное притяжение, высасывающее из него ещё не рождённые мысли и приводящее разум в бессловесное, чистое состояние творчества.

Обыденные вещи отступили на задний план. Он не думал ни о еде, ни о питье — просто сидел и терпеливо ждал темноты.

Он был готов к новому шедевру. Художник работал только по ночам.

Когда мрачная атмосфера скудно освещённых переулков окутывала его, она становилась Музой, целующей его бледными губами.

Казалось, тьма обволакивает руку, ведущую тонкую кисть, мягким бархатным покрывалом. Она приглушала силу нажима, с которой наносилась краска. Так рождались уникальные картины. Истинные произведения искусства.

Он стал заметным художником. Почти не было газеты, которая бы не писала о его искусстве.

После долгих лет, когда он тщетно выпрашивал внимания к своим обычным картинам, когда над ним лишь посмеивались и издевались — мир наконец обратил на него взор.

«Ночной художник» — так его называли. Имя столь же уникальное, как и его искусство.

Улыбка тронула его губы, когда в конце тупика он поставил деревянный ящик с принадлежностями. Это была улыбка знающего человека, готового великодушным жестом приоткрыть малую частицу своего гениального дара.

Оглядевшись, он осмотрел смутно различимое в темноте нежилое здание позади. Хорошее место. Он никогда не работал дважды на одном и том же месте — это лишило бы его произведения уникальности.

Осторожно открыл крышку, достал ткань и расстелил её на мостовой. С величайшей тщательностью расставил тюбики с краской вдоль верхнего края. Кисти разной толщины положил ниже.

Затем стал ждать. Это могло затянуться на долго.

Иногда он ждал напрасно и на рассвете уходил домой ни с чем. Но так уж устроено искусство. Его нельзя принудить.

В ту ночь ему повезло.

Когда ровное «клак-клак-клак» разорвало тишину, он покинул место, которое этой ночью должно было стать его мастерской. Пошёл на звук — позволил ему вести себя. Затем увидел её силуэт — тёмный контур, почти сливающийся с окружением, — и сердце его подпрыгнуло.

Вот она. Художник нашёл свой объект.

Когда он оказался за её спиной и поднял руку для удара, она замерла — но было поздно. Хрустящий звук, с которым её череп поддался под короткой железной палкой, вызвал горячий прилив в его паху. Когда он опустился на колени, обхватив её тонкую шею руками, и сдавил изо всех сил — он не смог сдержаться, громко застонал от напряжения и от невероятного, всепоглощающего чувства власти. С последним судорожным движением, когда её глаза вылезли из орбит, а жизнь вытекла из тела, из его чресл вырвалась тёплая струя.

Он лежал на ней, тяжело дыша. Лишь через несколько минут смог отвалиться в сторону — смог сорвать с неё одежду, высвободить свой холст из упаковки. Теперь он был готов к новому шедевру.

Эрдман с отвращением отложил лист.

Перед мысленным взором стоял Кристоф Ян — мужчина чуть за пятьдесят, отдалённо похожий на Шона Коннери. Человек, придумавший всё это.