Арно Штробель – Мёртвый крик (страница 18)

Похититель позвонил в тот самый миг, когда Макс стоял у билетного автомата.

— Как я слышу, ты на вокзале.

— Я думал, ты всегда там, где я.

— Продиктуй номер.

Макс вытащил из кармана клочок бумаги с номером новой сим-карты и продиктовал его.

— Хорошо. А теперь избавься от старого телефона. Мы ведь не хотим, чтобы твои коллеги тебя отследили, верно? Достань сим-карту и выбрось ее в урну. Сам аппарат пока оставь при себе, а позже выброси в другом месте.

— Но зачем телефон? Разве недостаточно, если я…

— Замолчи, — рявкнул Нойман.

Впервые он повысил голос.

— С меня довольно твоих пререканий и требований. Похоже, ты начинаешь забывать, как здесь распределены роли и что ждет твою драгоценную сестру, если ты не сделаешь того, что я велю. Еще одно лишнее замечание — и в лучшем случае она сможет пользоваться левой рукой разве что как ракеткой для пинг-понга. Ясно?

Максу стоило огромных усилий сохранить хотя бы внешнее спокойствие и не выкрикнуть этому ублюдку, что он с ним сделает, когда доберется до него.

Но он все же сумел выдавить:

— Да.

— Вот и хорошо. Потом выбросишь телефон в другом месте, а после позаботишься о том, чтобы к обеду быть в пиццерии и завести разговор с Пальцером, если он там появится.

— Как я его узнаю?

— Ему слегка за сорок, высокий, подтянутый, с бритой головой. Увидишь — узнаешь.

— И зачем все это?

— Что именно?

— Зачем мне сначала с ним знакомиться, если потом я все равно должен его убить? Какой в этом смысл?

— Узнаешь в свое время. А теперь пошел.

Связь оборвалась.

Макс вынул сим-карту из смартфона и несколько раз провел стороной с крошечными золотистыми контактами по металлическому краю ближайшей урны, прежде чем бросить ее внутрь.

Он надеялся, что этим вывел ее из строя.

Телефон снова отправился в карман — чтобы позже, по совершенно бессмысленному распоряжению, быть выброшенным где-нибудь еще.

Затем Макс направился к десятому пути, откуда с интервалом в несколько минут отправлялись городские электрички, останавливавшиеся на Тримборнштрассе. Судя по схеме, которую он изучил в здании вокзала, оттуда до пиццерии было не больше пяти минут пешком.

Он как раз вышел к платформе, когда подошла S19.

Спустя всего пять минут поезд уже остановился на Тримборнштрассе.

Прежде чем выйти из вагона, Макс, улучив мгновение, когда за ним никто не наблюдал, сунул смартфон в мусорный контейнер, прикрепленный под окном.

Он не представлял, как именно Нойман мог бы проверить, действительно ли он избавился от телефона, но рисковать не имел права.

Дорога вела его по Вальтер-Паули-Ринг мимо полицейского управления. Когда он взглянул на большое здание с бирюзовой башней на противоположной стороне улицы, его охватило странное чувство.

Прежде вид полицейского управления неизменно вызывал у Макса ощущение, похожее на возвращение домой.

Теперь же полицейское управление излучало холодную, отталкивающую отчужденность — и что-то еще, от чего ему хотелось поскорее оставить это здание позади.

Он ускорил шаг и добрался до пиццерии без пяти двенадцать.

Занято было лишь несколько столиков.

Макс выбрал место у самого входа, чтобы видеть каждого, кто войдет в зал, и заказал воду. Меню он оставил нетронутым, за что удостоился вопросительного взгляда чернокудрого официанта.

— С едой я пока подожду, — пояснил Макс и демонстративно посмотрел мимо молодого человека.

По-видимому, хозяин заведения приложил немало стараний, чтобы создать в этом зале итальянскую атмосферу, но, по мнению Макса, слегка перестарался.

Красно-белые клетчатые скатерти еще можно было стерпеть — как и пузатые бутылки ламбруско в оплетках, служившие на столах подсвечниками.

Но огромная настенная роспись напротив — в кричащих красках, усыпанная россыпью мелких стразов и изображавшая венецианского гондольера, — была почти запредельным торжеством китча.

Похожая роспись — только меньше и куда сдержаннее — была и в одной пиццерии в Дюссельдорфе, куда он часто ходил с Кирстен.

Там подавали превосходный луганер и лучшую лазанью из всех, что Макс когда-либо ел в итальянском ресторане. Даже Кирстен всегда доедала свою порцию до конца, а для нее это было почти подвигом.

Наблюдая за компанией из четырех человек, вошедших в ресторан и занявших столик на шестерых в другом конце зала, он вдруг с испугом понял, что только что подумал о сестре в прошедшем времени.

Неужели угрозы Ноймана уже настолько проникли в его сознание, что где-то в самой глубине души Макс начал свыкаться с мыслью: сестра может не пережить эту историю?

Это чушь.

Он сказал себе, что это полный вздор и что подобные идиотские мысли — лишь следствие тревоги за Кирстен и того, что эта ситуация требует от него слишком многого, доводя до предела.

Нойман сейчас рядом с Кирстен? Или, может быть, где-то поблизости, следит за мной, чтобы убедиться, что я выполняю его приказы?

Макс снова обвел взглядом зал, пытаясь уловить в мужских лицах хоть что-нибудь, что напомнило бы ему Ноймана.

Кто знает, насколько сильно изменили его годы в тюрьме?

Узнал бы Макс его вообще?

Он опустил взгляд, на мгновение закрыл глаза и попытался представить лицо Ноймана.

Но как ни старался, ничего не выходило.

Если он появится, я его узнаю. В этом Макс не сомневался.

Прежде всего — по глазам.

Ни один из мужчин в зале не подходил. Они были либо слишком молоды, либо слишком стары, либо попросту ничем не напоминали Ноймана.

Дверь снова открылась, и в зал вошли двое полицейских в форме; следом показались еще двое.

Макса тотчас вновь охватило то самое чувство, которое он испытал, проходя мимо управления.

Он вдруг перестал быть частью этого мира.

Вид формы больше не казался привычным — теперь в нем было что-то угрожающее. Эти четверо молодых мужчин больше не были его коллегами; они принадлежали к тем, кто очень скоро начнет его искать.

Горгес уже объявил меня в розыск?

Или Бёмер все еще удается немного сдерживать начальника?

Полицейские сели за стол у стены, примерно посреди зала.

На него они не обратили никакого внимания.

И хорошо.

Макс подумал о сведениях, которые Нойман получил из полиции: о зарождающемся романе Бёмер с Хильгером, о предстоящем розыске…

Это была внутренняя информация, узнать которую Нойман мог только от человека, свободно бывавшего не просто в управлении, а именно в их отделе.