Арно Штробель – Игра в месть (страница 59)
Ману решает ждать.
Она цепляется за эту мысль, как за перила над обрывом. Фестуса спасут. Им не придётся нести вину за смерть беспомощного мальчика. Повод для облегчения должен быть.
Но облегчение не приходит.
Из глубины сознания выплывают образы — рваные, мутные, как кадры засвеченной плёнки. Рассудок заталкивает их обратно, понимая: впустишь — сожрут всё, что внутри. Крысы. Куски живой плоти. Мальчик, который не способен даже закричать.
Сколько она простояла так — вцепившись ногтями в собственные локти, вдавив затылок в стену, — неизвестно. Может, минуты. Может, вечность.
Звук. Она вздрагивает.
Отец Купфера появляется в оконном проёме. Одним прыжком — на землю. Разворачивается и уходит быстрым деловитым шагом.
Без Фестуса.
Ману стоит неподвижно, пытаясь осмыслить увиденное. Потом доходит: вытащить мальчика в одиночку он не сумел. Ушёл за подмогой.
Она срывается с места. До провала меньше трёх минут. На этот раз она идёт быстро, уверенно, ступня за ступнёй. У зазубренных обломков перекрытия опускается на корточки и, задержав дыхание, смотрит вниз.
То, что открывается ей, память вытравит в душе, как кислота вытравливает клеймо.
Мир гаснет.
Ману приходит в себя на обломках у края провала. Щека прижата к холодному бетонному крошеву. Мгновение пустоты — ни мыслей, ни памяти. Потом всё обрушивается разом и рывком поднимает на ноги.
Боль в локтях, коленях, рёбрах. Она не обращает внимания. Переломов нет.
Пошатываясь, делает шаг к краю. Заглядывает. Увиденное бьёт под дых, но на этот раз она держится.
Фестус на прежнем месте. Однако кое-что изменилось — необратимо.
Череп деформирован. Свод вдавлен внутрь. Волосы слиплись бурой коркой, рядом с головой — тёмная, почти чёрная лужа.
Не это самое страшное.
Самое страшное — две крысы у края раны. Они замерли и смотрят на неё снизу вверх. Морды бурые от крови.
Ману разворачивается. Идёт. Потом бежит — насколько позволяют завалы. Не смотрит под ноги. Спотыкается. Падает. Встаёт. Бредёт дальше.
Окно. Подоконник. Тело перелетает через раму. Она спрыгивает, не глядя по сторонам, заворачивает за угол и сползает по стене на землю.
Колени к груди. Лицо в сгиб локтя.
Она плачет так, как не плакала никогда в жизни. Беззвучные судороги сотрясают тело от макушки до пяток. Ни единого звука. Безмолвный распад.
Шаги доносятся уже давно, прежде чем она поднимает голову. Она знает, кто это.
Рывком на ноги. Взгляд из-за угла.
Отец Йенса. Убийца.
Под мышкой что-то тёмное, продолговатое. Секундой позже она понимает — брезент, скатанный в тугой рулон.
Убийца скрывается в здании. Ману прижимается затылком к стене и закрывает глаза.
Ману перегибается пополам. Желудок пуст. Изо рта тянется горькая нить.
Время идёт. Она не считает минут.
Убийца появляется снова. Отец одного из её друзей. Тело завёрнуто в брезент, концы стянуты скотчем. Бесформенный пластиковый кокон перекинут через плечо — тяжёлый, нелепый, страшный.
Она смотрит вслед человеку, уносящему мёртвого мальчика.
Когда он скрывается из виду, заканчивается не только детство Ману. Не только юность. Что-то внутри неё — хрупкое, едва окрепшее — ломается с тихим неслышным треском. И срастись уже не сможет.
Через полчаса она забирается на крышу фабрики и снимает флаг.
Ману замолчала.
Она выходила из комнаты только ради школы. Все попытки матери достучаться до дочери разбивались о тишину. На уроках — ни слова. Когда учителя обращались к ней, она смотрела сквозь них, словно через грязное стекло.
Чем занимались Фрэнки, Фоззи и Купфер, она не знала — они учились в других классах. Да и не хотела знать. Вернее —
При мысли о Купфере к горлу подступала тошнота. При мысли о Фоззи и Фрэнки накатывала ярость, такая густая и чёрная, что приходилось что-нибудь ломать. Иначе можно было задохнуться.
Мать таскала её по психиатрам, психологам, психоаналитикам. Итог всякий раз был один: горсть разноцветных таблеток и терапевтические сеансы, на которых Ману сидела напротив чужого лица и уходила в самую глубь себя. Губы напротив шевелились, роняли слова. Слова отскакивали, не задевая.
Ману жила внутри. Почти безвылазно. Там существовало лишь то, чему дозволено было существовать. Светлое. Безопасное. Тёплое.
Фрэнки, Фоззи, Купфер, Фестус — в её внутренней вселенной их не было. Не было никогда.
Через полгода её отчислили. Коррекционная школа. Новые врачи. Новые попытки. И всё глубже — на дно.
Почти ровно через год после обрушения фабричной крыши Ману попала в психиатрическую клинику. Поначалу ей разрешали свободно передвигаться. Мать могла навещать.
А потом она впервые стала опасной.
Санитар накричал на мальчишку, а затем ударил в спину — с такой силой, что тот полетел на пол. Мальчик был чуть младше Ману. Тощий, с худыми ногами-палочками.
Крик вырвался раньше, чем она успела подумать. Ману бросилась на санитара, одной рукой вцепилась в волосы, ногтями другой полоснула наискось через лицо. Кровавые борозды на коже.
Набежал персонал. Её скрутили. Ремни впились в запястья. Игла вошла в вену. Темнота.
Когда она пришла в себя, прошли дни. Может быть, недели. Что с ней делали, она не знала.
Зато знала другое.
Вот почему вернулась. Вот зачем.
Разум был впервые за долгое время ясен — врачи пробно отменили препараты, которыми неделями держали её в медикаментозном сне. И в этой хрупкой ясности она поняла: нужно выбраться отсюда. Забрать себе обратно собственную жизнь.
Зачем — она пока не понимала. До сих пор ей было безразлично, где находиться. Она даже радовалась больнице: можно целыми днями сидеть в углу и жить в своём мире, где никто не причинит боли.
Но что-то сдвинулось. Тихо. Глубоко. Необратимо.
С этого дня Ману заговорила.
Ни одного пропущенного сеанса. Она охотно отвечала, включалась, работала. Демонстрировала кротость. Понимание. Прогресс.