Арно Штробель – Игра в месть (страница 58)

Дрожь было не унять. Зубы стучали, руки дёргались помимо воли. Она стояла в слепящем солнечном свете, обхватив себя за плечи, и от этого жеста не становилось теплее ни на каплю.

Вытащить самой? Немыслимо. Не одной.

Вызвать пожарных?

И тогда — что? Всё всплывёт. До последнего слова. Люди будут шептаться за спиной до конца её дней.

«Видишь? Вон та. Это она загнала больного мальчишку в могилу.»

«А он ей верил. Красивой называл.»

В школе каждый ткнёт пальцем.

А мама… Маме это разорвёт сердце. Ману знала это так же твёрдо, как собственное имя.

Фестусу не помочь. Он мёртв.

Но крысы…

Мёртв, — повторила она про себя, как заклинание. — Он ничего не чувствует. Его закопают, и тело всё равно истлеет. Так устроена природа.

Мысль должна была утешить. Не утешила.

А если накрыть? Брезент, тяжёлое одеяло — крысы не доберутся. Но тогда кто-нибудь поймёт: его нашли и промолчали. Тоже нельзя.

Ману оцепенела. Всё это время она смотрела не на Фестуса — мимо, в пустоту провала, — и всё же уловила движение краем глаза. Короткое, почти призрачное. Но она готова была поклясться: его рука дрогнула.

Взгляд прикипел к тому месту. Ни вдохнуть, ни пошевелиться, ни додумать мысль до конца.

Невозможно. Он мёртв. Откуда движение?

Объяснение пришло секундой позже — жуткое, но простое. Крыса пробежала вплотную, задела руку, сдвинула на волосок. Какая мерзость.

Желудок скрутило снова. Ману крепко зажмурилась, пережидая спазм, и уже готова была отвернуться — когда со дна провала донёсся звук.

Она узнала его мгновенно. Прежде мысли — кожей, хребтом, нутром.

Стон. Тихий, едва различимый. Он шёл изо рта мальчика, который несколько часов лежал среди обломков со сломанным бедром и множеством укусов. Которого она уже похоронила в собственной голове.

Фестус жив.

Ману стояла над провалом и смотрела на неподвижное тело. Пыталась уместить два этих слова в сознании — и не могла.

Мысли искали опору, не находили. В голове проносились лишь образы, один страшнее другого. Фестус в яме — беспомощный, неспособный шевельнуться. Крысы, семенящие вокруг, принюхивающиеся, буравящие его ледяными чёрными бусинами глаз.

Минута за минутой они подступали ближе, чуя, что добыча почти не способна сопротивляться. Первая отважилась: молниеносный бросок к ноге — и жёлтые резцы вонзились в живую плоть.

Ману увидела его глаза. Запредельный, нечеловеческий ужас в них. И захотела выкричать за него всю боль — до последней капли.

Она наклонилась, подхватила камень, швырнула. Попадёт в Фестуса — пусть. Он жив, и сейчас единственное, что имеет значение, — отогнать тварей.

Камень ударился в балку двумя метрами правее и отскочил в сторону. Мимо.

Ману сгребла целую горсть.

— Прочь! — Камни полетели частой злой очередью. — Пошли прочь!

Один угодил Фестусу в живот. Два других — в серые мохнатые тела. Пронзительный визг, метнувшиеся тени — и крысы бросились врассыпную.

Она наклонилась опять. Собирала. Швыряла. Наклонялась. Это было уже не действие — горячечный бред. Мир плыл, стены раскачивались, земля уходила из-под ног.

Последний трезвый уголок сознания вспыхнул: не отключайся. Упадёшь — к нему, к ним.

Она мотнула головой — резко, до боли в шее. Чёрные мушки отступили, контуры проступили заново. Но она понимала: ещё минута у края — и ноги не удержат.

Отойти. Продышаться. Одна минута — и обратно. Она не бросит его.

Два-три шага к окну — и лишь тогда Ману осознала, что уже уходит. Тело двигалось само, точно марионетка на чужих нитях. Мышцы подчинялись кому-то другому.

Раз она споткнулась, но удержалась на ногах. Добралась до окна. Перелезла.

Снаружи, привалившись спиной к стене приземистого барака неподалёку от фабричного корпуса, наконец выдохнула. Штукатурка осыпалась давным-давно, кровля рухнула, судя по всему, ещё несколько лет назад.

Взгляд упал под ноги. В сантиметрах от носка ботинка полз муравей. Ману проследила за ним: он карабкался через земляные крошки и мелкий сор, который для насекомого наверняка выглядел горными хребтами. И всё же одолевал их без видимого усилия.

Простое, привычное зрелище. Глоток воды после долгой жажды. Мысли понемногу обрели резкость.

Фестус жив. Тяжело ранен, но жив.

Не возвращаться. Ехать. Немедленно. Пожарные его вытащат, и тогда всё наладится. Влетит всем четверым, но остальные тоже примут это, когда узнают, что она спасла ему жизнь.

Образ крыс, вгрызающихся в плоть, полыхнул перед глазами. Из груди вырвался стон.

Не думать. Ехать. Сейчас.

Ману поднялась и огляделась в поисках велосипеда — и в тот же миг резко обернулась.

Звук. Совсем рядом.

Шаги. Быстрые. Близкие.

 

Она лихорадочно оглядывается. Взгляд цепляется за велосипед — спрятать его она уже не успеет. Ману бросается за барак и вжимается спиной в шершавую стену.

Шаги не стихают, но и не приближаются. Кто-то топчется поблизости, словно не может решить, куда двинуться.

Ману крадётся к углу. Осторожно выглядывает.

И замирает.

Отец Купфера. Стоит у заколоченного окна и отдирает доски — одну за другой, методично, без спешки.

Ману отступает назад. Объяснение может быть только одно: Купфер рассказал отцу всё.

Мысли наскакивают друг на друга. Хорошо это или плохо? Пожалуй — хорошо. Больше не нужно мчаться за помощью. Он вытащит Фестуса. Надо лишь подойти и показать место.

Но тут же — холодок под рёбрами. Она знает от Купфера: старик жесток и непредсказуем. Кто поручится, что он сделает, увидев её.

Скрежет подошв по гравию. Она снова заглядывает за угол и тут же прячется: отец Купфера идёт прямо на неё. Считаные метры. Взгляд упёрт в окно, служившее им входом.

Заметит велосипед — прятаться будет поздно.

Ману вглядывается в его лицо, и решимость вытекает из неё, как вода из треснувшего стакана. Она видела этого человека не раз. Всегда боялась. Но никогда прежде тупая звериная злоба не проступала в его чертах так откровенно. Ледяные глаза. Прорезь рта. Расплющенный боксёрский нос.

Он скользит взглядом в её сторону — Ману отдёргивает голову.

Нет. Ни за что. Он не должен меня увидеть.

Она стискивает зубы и молит — беззвучно, одними губами, — чтобы он прошёл мимо.

Звуки меняются. Ману не выдерживает, снова выглядывает. Мелькнувшая в проёме нога — и вот он уже внутри фабричного корпуса.

Ману выдыхает. Велосипед по-прежнему стоит у стены, на виду. Странно, что не заметил. Первый порыв — подбежать, утащить. Она одёргивает себя.

Вдруг он видел, но не придал значения? Решил — кто-то из приятелей сына бросил и побоялся вернуться. Стоит ему выйти и обнаружить пропажу — поймёт: рядом кто-то есть.

Пусть стоит.