Арно Штробель – Гроб (страница 24)

— Вы утверждаете, что она не отказывала? — Менкхофф перебил его резко, как захлопывают дверь. — Тогда, наверное, неправда и то, что после этого вы разговаривали с Оливером Глёкнером и настоятельно просили его повлиять на жену. Это вы тоже забыли? — Он сделал паузу. — Как часто у вас случаются подобные провалы в памяти? Теперь мне понятно, почему отец не хочет видеть вас на своём месте.

Вибкинг растерянно переводил взгляд с одного следователя на другого.

— Что? Я якобы просил Оливера уговорить Инге? Это неправда! Это он сам ко мне подошёл — уже когда я уходил. Хотел знать, о чём мы говорили. Я ещё удивился: почему он спрашивает меня, а не собственную жену?

— Понятно. И вы ему рассказали?

— Конечно. Почему нет?

— Хорошо. Это мы ещё проверим. Но вопрос о том, почему вы промолчали, остаётся в силе.

Вибкинг опустил голову.

— Простите. Я подумал… Даже не знаю точно, что я думал. Наверное, боялся: узнаете, зачем я к ней приходил, — и сразу свяжете меня с этим делом.

Он поднял взгляд — в нём читалось что-то похожее на мольбу.

— Мне правда важно было только одно — благополучие предприятия. Поверьте.

Он замолчал. Оба следователя не торопили его — чувствовалось, что он ещё не сказал главного.

— Ладно, чёрт с ним, — произнёс он наконец тихо. — Мой отец совершает большую ошибку. Да, он, скорее всего, не назначит меня преемником.

— А вы знаете причину? — спросила Райтхёфер. — Честно?

— Знаю. — Вибкинг откинулся на спинку кресла. — Видите ли, предприятие давно нуждается в модернизации. Срочно. Если мы хотим оставаться конкурентоспособными — нужны новые станки, нужно полностью перестраивать организационную структуру. Административный аппарат раздут донельзя. И так далее, и тому подобное. Но ни отец, ни Ева этого не видят.

— Вы говорили с ней об этом?

Он махнул рукой.

— Конечно. Она сказала: согласуй с отцом, я в это не вмешиваюсь. А отец, судя по всему, уже выбрал преемника — человека, который мыслит в точности как он сам.

— И кто же это?

— Доктор Гвидо Лёффлер. Кабинет напротив, через коридор. Экономист, ультраконсерватор, всецело преданный моему отцу.

Менкхофф поднялся.

— Хорошо, господин Вибкинг. И последнее — вам знакома Мирьям Вальтер?

Вибкинг немного подумал, а затем покачал головой.

— Нет, кто она?

— Её нашли сегодня утром. В гробу, как Инге Глёкнер.

— Ужасно!

— Да, ужасно. Кстати, где вы были прошлой ночью?

Вибкинг тоже встал. Он растерянно переводил взгляд с Менкхоффа на Райтхёфер.

— Вы в самом деле думаете, что я к этому причастен?

— Я думаю, что хочу знать, где вы провели прошлую ночь.

Менкхофф смотрел ему в глаза — твёрдо, без нажима, просто ждал. Наконец Вибкинг выдохнул:

— Хорошо. Я был у Вибке Пфайффер.

 

ГЛАВА 26.

 

Ева не знала, сколько времени простояла перед шкафом, не в силах оторвать взгляд от красных букв на зеркале. В какой-то момент ноги подогнулись сами собой — она медленно опустилась на колени и осела на пятки, но глаза по-прежнему были прикованы к надписи.

Кто-то был в её спальне.

Мысль была настолько чудовищной, что тело начало мелко дрожать — не от холода, а от чего-то другого, более глубокого. Не он ли написал те слова на газете? «В следующий раз ты, возможно, умрёшь». Это означало бы, что гроб — не сон. Что в следующий раз она может уже не выбраться. И что тот, кто запер её там, — скорее всего, тот же, кто убил Инге.

Но если это был не сон — если она действительно лежала в том гробу, — кто мог об этом знать? Только тот, кто её туда запер. И ещё Вибке. И теперь — доктор Ляйенберг. Но стала бы Вибке писать ей такое? Зачем?

Реакция Вибке, когда та увидела надпись на газете, была настоящей — Ева в этом не сомневалась. Такое не сыграешь. А психиатр? Он только что был здесь. Мог ли он в какой-то момент… Нет. Невозможно — он ни разу не выходил из кухни. Она бы заметила.

Нет. Ни Вибке, ни доктор Ляйенберг не имеют отношения к этим посланиям.

Оставался тот — безымянный, — кто сумел запереть её в гробу и выпустить в нужный момент. Это не могло быть сном. Но тогда выходило, что он уже не раз бывал в её доме. Зачем эти записки? Предупреждения от него самого о нём самом? И как он проникает внутрь — без единого следа взлома, бесшумно, словно его вовсе не существует? Что он сделает дальше? Убьёт её? На зеркале стояло «возможно». И она — последняя из так называемой семьи. По крайней мере, насколько ей известно.

Сердце билось всё сильнее, гнало кровь к вискам, перед глазами поплыли чёрные точки — они вгрызались в буквы на зеркале, выкусывали куски слов, пока те не теряли смысл.

Только не потерять сознание…

Она задержала дыхание. А вдруг убийца ещё здесь? Вдруг ждёт подходящего момента, чтобы снова…

Собственный стон — тихий, непроизвольный — словно дал сигнал к действию. Ева резко поднялась, на секунду оперлась ладонью о шкаф рядом с зеркальной дверцей: комната качнулась и медленно встала на место. Она быстро пересекла спальню и повернула ключ в замке — изнутри.

Потом обвела комнату взглядом.

Может, кто-то спрятался? Под кроватью?

Она тут же опустилась на колени и заглянула под раму. Пусто. И тут же — холодная, запоздалая мысль: неправильная последовательность. Если кто-то здесь — ты только что отрезала себе путь к бегству.

Шкаф.

Эта мысль ударила, как разряд. Она вскочила на ноги, подбежала к шкафу, рывком распахнула глухие дверцы, потом зеркальную — пришлось заставить себя коснуться поверхности с надписью. Пусто. В спальне, по крайней мере, она была одна.

Что теперь? Звонить в полицию?

Они решат, что она окончательно сошла с ума. Упекут в закрытую клинику, накачают таблетками — и она окажется совершенно беззащитной. Нет. Это исключено.

Доктор Ляйенберг. Можно позвонить доктору Ляйенбергу. Он хотя бы немного её знает. Он врач. Психиатр. Врачебная тайна.

Да. Нужен телефон. Один аппарат точно стоит на кухне. А здесь? Она торопливо огляделась — тумбочка, прикроватная полка, — ничего. Опустилась на край кровати: дыхание сбивалось, руки дрожали. Нет телефона — значит, нужно идти на кухню. Прямо сейчас. Немедленно.

Она подошла к двери, взялась за ключ — пальцы не слушались. Сделала ещё шаг и прижалась лбом к деревянной поверхности. Прохладное дерево успокаивало — не только кожу, но, казалось, и мысли: они постепенно выстраивались в ряд, становились чуть ровнее.

Она почти весь день провела дома. Если бы кто-то прятался здесь с дурными намерениями — он давно бы уже действовал. Значит, никого нет. Сейчас я поверну ключ. Пройду на кухню. Возьму телефон и позвоню доктору Ляйенбергу. Всего несколько шагов. Очень просто.

Ева отстранила голову и посмотрела на собственную руку. Открой дверь.

Щелчок замка — дважды — показался ей оглушительным, способным разбудить весь дом. Ручку. Открывай.

Она приоткрыла дверь и выглянула в коридор.

Пусто.

Сейчас, — скомандовала она себе и распахнула дверь полностью.

Бежала до кухни с бешено колотящимся сердцем. Телефон лежал на столе — но, увидев его, она вспомнила: визитка психиатра в сумочке, а сумочка — на вешалке в прихожей. Значит, снова в коридор. Никого здесь нет. Не выдумывай.

Не отдавая себе отчёта, она начала тихонько мурлыкать — какую-то бессмысленную, сбивчивую мелодию без названия и начала.

Прихожая, сумка, визитка — всё происходило как в замедленном сне, все ощущения были словно ватные, как будто она наблюдала за собой со стороны.

С карточкой доктора Ляйенберга в руке она вернулась на кухню — и мимолётно подумала, что разумнее было бы сразу прихватить телефон. Но нет. Звонить отсюда правильнее. Кухня открытая, просматривается насквозь — здесь не спрячешься.