Арно Штробель – Глубокий шрам (страница 8)
— Итак, какое отношение имеет мой муж к этому делу в квартире, помимо того, что его оглушили?
Бёмер оперся на подлокотники и поднялся.
— Полагаю, об этом вам расскажет ваш муж, когда вернётся домой. Благодарю за уделённое время. Не станем отрывать вас от… чем бы вы там ни были заняты. Мы сами найдём выход.
Поднимаясь, Макс не сводил глаз с лица женщины, а затем последовал за напарником.
Он дождался, пока они снова окажутся в машине, и лишь тогда произнёс:
— Редко мне доводилось видеть более бесчувственного человека. Даже под конец, когда ты загнал её в угол… и бровью не повела.
Бёмер тронулся с места.
— Думаю, дело в воспитании. А я поначалу решил, что ослышался. Тебе фамилия фон Браунсхаузен ни о чём не говорит?
Макс задумался на мгновение и покачал головой.
— Нет. А должна?
— Старая денежная аристократия. Её отец — Мариус фон Браунсхаузен. Баснословно богатый промышленник. Мог бы скупить всю эту улицу и расплатиться из карманных денег. В таких кругах чувств, видимо, показывать не принято.
— Может, и так. И всё же реакция этой женщины кажется мне весьма странной. Вернее, её отсутствие. «Мы хорошо организованы» … Что-то это не похоже на счастливый брак. — И, покосившись на Бёмера, с усмешкой добавил: — Так мне подсказывает моё чутьё.
ГЛАВА 6
Чуть позже, взглянув на дисплей телефона, Макс увидел уведомление о новом сообщении.
— Бауэр прислал номер Дагмар Мартини. Попробую дозвониться.
Ему повезло: женщина сняла трубку после второго гудка.
— Добрый день, госпожа Мартини. Моя фамилия Бишофф, уголовная полиция Дюссельдорфа. Позвольте задать вам один вопрос.
— Э-э… что? С кем я говорю?
— Уголовная полиция Дюссельдорфа, старший комиссар Бишофф. Насколько мне известно, сейчас вы в Гамбурге по работе?
— Да, у меня ангажемент в театре «Талия» до конца августа. Но я не понимаю…
В её голосе сквозили растерянность и тревога.
— Когда вы в последний раз бывали в своей дюссельдорфской квартире?
— Незадолго до отъезда. Пять недель назад. Но к чему этот вопрос? Ко мне что, вломились?
— Именно это мы и пытаемся выяснить. У кого-нибудь, помимо госпожи Шойер, есть ключ? И не просил ли кто-нибудь разрешения воспользоваться квартирой?
— Нет, ключа больше ни у кого нет. И никто ни о чём подобном не просил. Но, прошу вас, скажите наконец, что случилось.
— Госпожа Мартини, вам знакомо имя Харри Пассек?
— Харри Пассек? Это ведь тот журналист? Почему вы спрашиваете именно о нём? Господи, у меня всё смешалось в голове.
— Насколько близко вы с ним знакомы? Общаетесь вне работы?
— Нет. Пару раз видела его на разных мероприятиях, но едва ли перекинулась с ним двумя словами.
— Это тот человек, который утверждает, что на него напали в вашей квартире.
— Боже милостивый, какой ужас! Но как он там оказался? Говорю же, я почти не знаю его лично.
— По его словам, его туда заманили. Большего, к сожалению, сказать не могу.
— Но это же безумие. Кому понадобилось заманивать Харри Пассека ко мне домой?
— Стало быть, вам об этом ничего не известно?
— Разумеется, нет. Я совершенно растеряна. Что мне теперь делать? Возвращаться? А мой ангажемент…
— Нет, сейчас от вас ничего не требуется. Квартира опечатана. Мы свяжемся с вами позже.
— Да… я… спасибо.
Повесив трубку, Макс пересказал Бёмеру разговор.
— Ну и как — звучит правдоподобно?
— Пожалуй, да. Она и впрямь была ошеломлена.
Бёмер покосился на часы на приборной панели.
— Половина третьего. Итак, коллега, что предложишь?
— Не побеседовать ли нам с теми людьми из банка, которых назвал Пассек?
— Именно этим и займёмся.
После того как сотрудница на ресепшене доложила об их приходе, им пришлось прождать добрых четверть часа, прежде чем Мартин Вольнер соизволил их принять — глава отдела управления частным капиталом, один из трёх человек, названных Пассеком.
Просторный кабинет на четвёртом этаже, куда их проводила миловидная молодая женщина в деловом костюме антрацитового цвета, был обставлен с подчёркнутой, едва ли не стерильной строгостью. Две крупноформатные картины на выбеленной стене — тёмно-синие геометрические фигуры на таком же белом фоне — лишь усиливали это впечатление.
Вольнер с улыбкой поднялся из-за массивного стеклянного стола на сверкающих хромом ножках и шагнул навстречу.
— Добрый день, господа. Чем обязан чести видеть у себя полицию?
Макс редко составлял мнение о человеке с первой встречи, но этот господин в тёмно-синем костюме в тонкую полоску вызвал у него неприязнь мгновенно. Трудно было сказать, что сыграло решающую роль: гладко зачёсанные назад чёрные волосы или елейная, скользкая улыбка, в которой участвовала лишь нижняя половина лица.
Бёмер пожал протянутую руку.
— Бёмер, уголовная полиция Дюссельдорфа. Мой коллега Бишофф. Мы хотели бы побеседовать с вами о господине Пассеке.
Вольнер словно и не услышал и, не переставая улыбаться, указал на чёрные кожаные кресла на тонких хромированных ножках, сгруппированные вокруг жёлтого куба из материала, определить который было невозможно.
— Прошу, располагайтесь.
Он дождался, пока оба сядут, и лишь затем опустился в кресло сам.
— Простите… как, вы сказали, фамилия господина, о котором пойдёт речь?
— Харри Пассек, — повторил Бёмер, и Макс уловил в его голосе первые нотки нетерпения.
Вольнер наморщил лоб и опустил взгляд, словно подчёркивая напряжённую работу мысли.
— Пассек… Пассек… Он наш клиент? В таком случае, к сожалению, я не вправе разглашать какие-либо сведения. Полагаю, вы меня поймёте.
Бёмер уже открыл рот, но Вольнер, не дав ему вставить ни слова, поднял руку:
— Нет, погодите, вспомнил. Журналист, не так ли?