Арне Свинген – Баллада о сломанном носе (страница 4)
На маме халат, который ей узковат.
– Ты еще дашь им сдачи, – с улыбкой говорит она.
– Наверное.
– Ты прирожденный боец, малыш.
Не знаю даже, что на это ответить, поэтому просто улыбаюсь. И она улыбается в ответ. Ничего страшного, что у нее нет одного нижнего зуба.
Наверное, теперь стоит описать маму и нашу квартиру, раз уж я рассказал, как выгляжу сам. Но иногда трудно подобрать правильные слова. Мама мягкая, как подушка, а квартира – чуть меньше замка. Сойдет?
– Я сегодня работаю в вечернюю смену, – сообщает мама.
– Отлично.
Иногда, когда мама работает в магазине по вечерам, она приносит домой просроченные продукты. Недавно, например, это было мясо на косточке и венские сосиски, и мы наелись до отвала. Вот только не приложу ума, как уговорить ее работать почаще.
– У меня нет для тебя обеда. Хочешь соленой соломки?
– Да я не очень-то голоден.
– Прости, но ничего другого нет.
– Ну тогда давай хотя бы соломки.
Дело не в том, что соломка противная, она очень даже вкусная. Но ею трудно насытиться. Кроме того, она соленая и воздушная. Так что живот у меня начинает болеть раньше, чем я утолю голод.
– Обещаю принести что-нибудь вкусненькое из магазина, – говорит мама.
– А если я засну к тому времени?
– Тогда съешь на завтрак.
– Отлично.
Это слово я говорю часто. «Отлично». Не потому, что все хорошо, а потому, что если все время говорить просто «окей», или «ну да», или вообще промолчать, то все кончится довольно печально.
– Здорово, что ты снова работаешь, – добавляю я.
– На этот раз у меня получится, обещаю.
– Отлично.
Ну вот, опять… Наверное, надо было сказать «не обещай слишком много» или «посмотрим». Только это не в моем стиле. К тому же от таких слов портится настроение. А плохое настроение не украшает жизнь.
– Бабушка завтра зайдет. Надо придумать, что мы ей скажем.
– Окей.
Я умолчал об электрике из «Хафслюнна», зато рассказал о предполагаемом концерте.
– Ты будешь выступать? – спрашивает мама.
– Нет.
– На этот раз я обязательно пойду смотреть.
– Отлично.
– Я серьезно, Барт. Ведь правда пойду.
Маме не особо нравится на школьных вечерах. Прекрасно понимаю почему. В конце концов, все люди разные. Но, если бы она хоть разок пришла, может быть, это помогло бы… А вот хочу ли я, чтобы она это сделала, – сложный вопрос.
Как только мама уходит, я включаю музыку, глубоко вздыхаю и начинаю распеваться. После нескольких попыток записываю себя на комп. Я, конечно, не прирожденный оперный певец, но пою чисто – иногда даже сам себе поражаюсь, прослушивая собственные записи. Я не очень хвастаюсь? Сорри!
Жаль, что мне не суждена сцена… Но кое с чем в жизни приходится смиряться.
Я записываю диск и вывожу на нем «АДЕ». Потом, решив, что это лишнее, записываю еще один. Потому что если «АДЕ», то это – подарок. А в моем случае это всего лишь доказательство. Я кладу диск в конверт и засовываю его в рюкзак.
Ада меня совершенно не интересует. И пусть никто не думает иначе, особенно сама Ада. У нее есть парень – старшеклассник из неведомого города, за сто верст от нашего.
Делая уроки, я ем соломку и пью воду. В дверь звонят, но на сей раз я не открываю. Даже не смотрю в глазок. Пора уже чему-то научиться. Снова звонят. Я делаю звук плеера громче, и музыка побеждает.
Около одиннадцати я ложусь, но в подъезде шумят, и я не сразу засыпаю. Когда я наконец проваливаюсь в сон, возвращается мама.
– Какой ты чудесный, мальчик мой, – говорит она и гладит меня по волосам.
– Угу, – бормочу я.
– Мне так стыдно, я вообще-то собиралась сразу пойти домой, но тут… Я не хотела.
– Все в порядке, мама.
– А еще я забыла всю еду. Положила пакет под стол…
– Ничего страшного.
– Мне правда очень стыдно, малыш. Ох, сынок, какой же ты у меня хороший…
Мама очень приятно поглаживает меня по голове. Иногда она присаживается на мою кровать и делает это долго. Если дышать ртом, не чувствуешь исходящего от нее запаха. Но мне нельзя засыпать, потому что мама сама не доберется до дивана.
– Ложись, – говорю я ей.
– Ты такой у меня славный, – повторяет она.
Я помогаю ей улечься и мгновенно засыпаю.
Поутру звонок будильника вырывает меня из сна, который невозможно вспомнить. Но он точно был хорошим. В этом я уверен.
Мама лежит на спине и громко храпит. Я доедаю соломку и отправляюсь в школу.
– Вот, – говорю я, протягивая конверт Аде, когда мы входим в класс.
Кажется, никто не обращает на нас внимания.
– Спасибо, Барт, – отвечает она тихо и улыбается, засовывая диск в рюкзак. – Послушаю дома.
– Не жди ничего особенного.
– А я жду! – Ада снова улыбается.
Я догадываюсь, что она шутит. Но делает она это так, что сбивает меня с толку, и я краснею. Даю ей сдуть домашку.
Даже не взглянув на таблицу, учитель Эгиль говорит, что хотел бы видеть в ней больше предполагаемых участников. Ада и еще несколько девочек будут танцевать хип-хоп. Другой наш одноклассник вызвался играть на скрипке, еще предполагается скетч или номер с йо-йо. Две девицы собираются подпевать песне Бейонсе, а Гейр-Уве – показывать фокусы, которые все уже сто раз видели.
– Любое предложение будет принято с благодарностью, – трижды возглашает Эгиль.
На перемене я стою с этим-как-его-там-зовут – даже удивительно, как трудно запомнить его имя.
– Вчера я играл в наикрутейшую игру, – сообщает он.
– Отлично…
– Не помню только, как называется. Там был чувак, которому надо было… нет, сначала ему надо… короче, начало офигенное. Там такой пейзаж, а потом подходит тип с мечом… Играл?
– Нет.
– Ну, просто офигенно! Просидел почти всю ночь.