Арнальдур Индридасон – Пересыхающее озеро (страница 49)

— Вы так уверены, что всем этим мы и в самом деле обязаны социализму? — не сдавался Сигурд Оли. — Если не ошибаюсь, систему всеобщего страхования ввели консерваторы.

— Пустословие, — возразила Рут.

— А Советский Союз? — не унимался Сигурд Оли. — Как быть с тотальной ложью там?

Рут помолчала, а потом спросила:

— Почему вы решили отыграться на мне?

— Я вовсе не отыгрываюсь на вас, — отмахнулся Сигурд Оли.

— Иногда люди считают необходимым занять твердую позицию, — заговорила Рут. — Возможно, это было нужно только в те времена. Но вы не вправе судить. Потом наступает другая эпоха, меняется менталитет, меняются сами люди. Неизменного не существует. Я не понимаю вашу злость. Откуда она происходит?

Рут пристально посмотрела на Сигурда Оли и повторила:

— Откуда такая злость?

— Я не хотел ссориться, — ответил Сигурд Оли. — Это вовсе не входило в мои задачи.

— Скажите, вы не помните человека по имени Лотар, который тоже был в Лейпциге? — спросила Элинборг, чувствуя себя страшно неловко. Она надеялась, что Сигурд Оли извинится и уйдет в машину, но он, не дрогнув, продолжал сидеть рядом с ней на диване и глазеть на Рут. Тогда она добавила: — Его звали Лотар Вайзер.

— Лотар? — повторила Рут. — Да. Он еще говорил по-исландски.

— Точно! — обрадовалась Элинборг. — Вы помните его?

— Плохо, — ответила Рут. — Он иногда ужинал с нами в студенческом общежитии. Но я была с ним едва знакома. Я страшно тосковала по дому и… Условия оказались не очень хорошими, плохое жилье и… я… Все это было не для меня.

— Безусловно, после войны не приходилось рассчитывать на многое, — поддержала ее Элинборг.

— Просто ужасно, — добавила Рут. — Восстановление Западной Германии происходило в десять раз быстрее, к тому же им помогали другие западные державы. В Восточной Германии все шло очень медленно, если вообще шло.

— По нашим сведениям, Лотар преследовал цель привлечь студентов к сотрудничеству с органами, заставить молодых людей участвовать в доносительстве, — вмешался Сигурд Оли. — Вас это как-то коснулось?

— Мы находились под колпаком, — ответила Рут. — Нам это было известно и ни для кого не оставалось секретом. Немцы даже придумали специальный термин — «гражданская бдительность», эвфемизм для контроля над личностью. Люди должны были добровольно сообщать о случаях отклонения от социалистического мировоззрения. Мы, естественно, так не поступали. Никто из нас. Я никогда не замечала, чтобы Лотар как-то особенно пытался завербовать исландцев. Ко всем иностранным студентам были приставлены так называемые опекуны, к которым можно было обратиться за помощью и которые следили за нами. Лотар считался как раз таким «опекуном».

— Вы поддерживаете отношения с вашими бывшими товарищами по Лейпцигу? — поинтересовалась Элинборг.

— Нет, — ответила Рут. — У меня уже давно нет никаких известий от них. Мы потеряли связь, во всяком случае, я. После возвращения из Германии я вышла из партии. Точнее, не вышла, но просто мой энтузиазм несколько утих. Можно сказать, я ушла в тень.

— Мы составили список студентов, которые находились в Лейпциге одновременно с вами: Карл, Храбнхильд, Эмиль, Томас, Ханнес…

— Ханнеса выгнали из университета, — прервала Рут Сигурда Оли. — Если не ошибаюсь, он прекратил посещать лекции по политинформации, не ходил на демонстрации по случаю Дня независимости и в целом выпал из компании. Мы должны были участвовать во всех политических мероприятиях. К тому же летом требовалось работать на благо социализма в деревне и в угольных шахтах. По-моему, Ханнес был не согласен с тем, что видел и слышал. Ему хотелось поскорее закончить учебу, но не вышло. Вам, возможно, стоит поговорить с ним. Если он еще жив. Я этого не знаю.

Рут перевела взгляд с Сигурда Оли на Элинборг.

— Может быть, вы нашли как раз его в озере? — предположила она.

— Нет, — уверила ее Элинборг. — Это не Ханнес. По нашим сведениям, он живет в Сельфоссе[23] и управляет отелем.

— Мне помнится, что, вернувшись на родину, он написал о своем лейпцигском опыте, и старые партийцы осудили его за это. Нацепили на него ярлыки предателя и лжеца. Зато консерваторы приветствовали точно блудного сына и чуть ли не на руках носили. Я даже вообразить не могу, чтобы это имело для него какое-нибудь значение. По-моему, Ханнес просто хотел рассказать правду, какой она ему представлялась, но и за это, естественно, нужно было заплатить. Я встретила его однажды спустя много лет. Он находился в страшно подавленном состоянии, стал замкнутым. Возможно, Ханнес думал, что я все еще состою в партии, хотя это было не так. Поговорите с ним. Он был лучше знаком с Лотаром. Я ведь провела мало времени в Лейпциге.

Когда полицейские уселись в машину, Элинборг набросилась с упреками на Сигурда Оли за то, что тот позволил себе смешать политические взгляды с уголовным расследованием. Нужно сдерживать себя и не набрасываться на людей, особенно на уважаемую и одинокую женщину.

— Что на тебя, собственно, нашло? — возмущалась Элинборг, когда они отъехали от дома. — Никогда не слышала такую чушь! О чем ты думал? Я тоже хочу знать, как и Рут: откуда такая злость?

— Э-э-э… не знаю, — отмахнулся Сигурд Оли. — Мой отец был таким коммунистом, каких свет не видывал, — добавил он, и Элинборг впервые услышала, чтобы ее коллега говорил о своем отце.

Едва Эрленд вошел в свою квартиру, как тут же зазвонил телефон. Ему потребовалось некоторое время, чтобы понять, кто такой Бенедикт Йоунссон на том конце провода. В конце концов инспектор вспомнил, что это тот человек, который в свое время принял на работу Леопольда.

— Надеюсь, я вас не побеспокоил? — вежливо осведомился Бенедикт, представившись.

— Нет, — ответил Эрленд. — Что-то…

— Я по поводу этого человека…

— Человека? — переспросил Эрленд.

— Из посольства ГДР или торгового представительства, ну, как его там… — запутался Бенедикт. — Тот, который просил меня принять Леопольда на работу. Он еще угрожал мне тем, что производитель в Германии может принять меры против нас, если я откажусь.

— А, — сообразил Эрленд. — Толстяк? Так что?

— Мне кажется, — сообщил Бенедикт, — что он немного говорил по-исландски. Даже, думаю, очень хорошо говорил на нашем языке.

28

С момента исчезновения Илоны недели проходили одна за другой в непостижимом кошмаре. Воспоминания о том времени каждый раз вызывали в Томасе дрожь.

Повсюду он наталкивался на неприязнь и полное безразличие лейпцигских властей. Никто не хотел ему объяснить, что случилось с Илоной, куда ее увезли, где держат, почему ее арестовали и какой отдел полиции занимается ее делом. Он обратился за поддержкой к двум университетским профессорам, но они заявили, что ничем не могут помочь. Он умолял ректора взять дело под свой контроль, однако тот отказался. Томас ходил к руководителю студенческой организации, «Союза свободной немецкой молодежи», с тем чтобы они сделали запрос, но его не стали слушать.

Наконец он позвонил в МИД Исландии, и там ему пообещали навести справки. Однако из этого ничего не вышло, поскольку Илона не была гражданкой их страны и молодые люди не состояли в браке. Исландское государство не видело никакого смысла вмешиваться в эту историю, к тому же оно не поддерживало дипломатических отношений с ГДР. Университетские друзья, земляки старались подбодрить Томаса, но они и сами были подавлены не меньше. Исландцы недоумевали, что могло стрястись. Возможно, произошла ошибка. Рано или поздно Илону отпустят, и тогда все должно проясниться. То же самое говорили и ее друзья, а также другие венгры, обучавшиеся в университете и не меньше Томаса жаждавшие получить ответы на вопросы. Приятели пытались утешить его и советовали сохранять спокойствие, в конце концов все разъяснится.

Он узнал, что одновременно с Илоной были арестованы еще несколько человек. Служба государственной безопасности устроила облаву на территории университета, и среди задержанных оказались соратники Илоны. Она предупредила их после того, как Томас узнал, что за ними установлена слежка и что у полиции имеются их фотографии. Некоторых из них отпустили в тот же день. Других полиция промурыжила подольше. Часть людей оставалась в тюрьме даже тогда, когда Томас уезжал из страны. Ни у кого не было никаких новостей об Илоне.

Он связался с ее родителями. Они узнали о задержании и написали ему взволнованное письмо, вопрошая о том, что ему известно о судьбе их дочери. У них не имелось никаких сведений о том, была ли она выслана в Венгрию. Последние известия от нее родители получили в письме, посланном за неделю до исчезновения. В нем не было ничего такого, что указывало бы на грозящую опасность. В своих письмах родители Илоны сообщали, что пытались привлечь венгерские власти к тому, чтобы прояснить судьбу дочери в ГДР, но это не дало никаких результатов. Властные структуры оказались не слишком обеспокоены ее исчезновением. Учитывая чрезвычайную ситуацию в стране, чиновники и не думали переживать по поводу задержания предполагаемого оппозиционера. Родителям Илоны было отказано во въездной визе на территорию ГДР, чтобы заняться поиском дочери. Они казались совершенно растерянными.

Томас ответил им, что сам будет искать правду в Лейпциге. Ему хотелось рассказать им все, что он знал. Что Илона вела тайную агитацию против коммунистической партии и ее дочерней организации — студенческого «Союза молодежи». Что она выступала против политинформационных летучек, против ограничения свободы слова и печати, против запрета на независимые собрания и сходки. Томасу хотелось рассказать родителям Илоны, что их дочь познакомилась с радикальной немецкой молодежью и ходила на тайные заседания, но она и помыслить не могла, что из этого выйдет. Он и сам ничего подобного не предполагал. Однако Томас знал, что не должен писать подобных вещей. Все, что он посылал, проходило проверку. Нужно было быть начеку.