Аркадий Захаров – Глаза Фемиды (страница 32)

Поплыли дальше. Миронов с непривычки грести на обласе уставал. Затекали неподвижные ноги, болела пясница. Он не переставал удивляться выносливости, некрупного по сравнению с ним, Паши. Двужильный он, что ли. Целый день гребет, успевает сеть поставить, рыбу выбрать и уху сварить. С таким не пропадешь и многому научишься. Это, конечно, ободряет, но усталость берет свое: «Паша, долго нам еще до твоей юрты?» — «До первой юрты не так далеко, — откликается Паша. — Всего день пути. Ночью не поплывем — ночью спать будем, отдыхать надо». Чем глубже в тайгу, тем больше сам собой слезал с Няшина столичный лоск. Менялась и наполнялась неправильными оборотами еще накануне почти безукоризненная речь. «Если так дело пойдет и дальше, — подумал про себя Миронов, — то я не удивлюсь, если вскоре проявятся древние суеверия Пашиных предков, деревянные божки и кровные жертвы. Тайга способна стирать достижения цивилизации, привитые интернатскими воспитателями. Интересно, как она на мне самом скажется». Он так подумал, а вслух спросил: «До первой юрты? А всего их у тебя сколько?» Паше вопрос понравился и он живо откликнулся: «Много. Первая юрта с железной печкой — на реке, большая юрта с чувалом — на озере, еще избушка — в кедровой гриве, другая избушка — перед болотом, третья избушка — в конце долгого путика, еще есть большая дядина юрта с русской баней, но далеко». — «Богатый ты, однако», — похвалил парня Антон. «Какой же я богатый, если жены нету, — как бы даже обиделся Паша. — Главное богатство — семья, хорошая баба и много детей. Когда женюсь, буду богатый. А пока я совсем бедный — пока в армии служил, все родные умерли, одни избушки да лабазы в родовых угодьях догнивать остались». — «Выходит, что угодья тебе достались?» — спросил Антон. «А что толку? — тяжело вздохнул Паша. — Бабы все равно нету, и негде взять — все разъехались. Кто учиться, кто — куда. За русских замуж выходят, чтобы в тайге не жить. В тайге молодым хорошо, а в старости тяжело. Потому и не живут у нас подолгу».

Под вечер второго дня, можно сказать, приплыли. По одному ему понятным признакам, Паша определил, что избушка покажется скоро. Но при этом забеспокоился: кажется, гости в избушке, предположительно, незнакомые. Показав на пузыри на воде, он определил, что по речке недавно прошла моторка. Но та ли, что они видели, или другая, сказать не смог: «Определим на месте». Поэтому вперед продвигались с осторожностью, держались в береговой тени, старались грести бесшумно и не булькать веслами, не задевать ими за борта обласа. Остерегались поневоле: у Паши с собой ружья не было. Стемнело, когда подплыли почти к самой избушке. По реке тянуло бензином, горячим дымком, чаем и супом, что подтверждало наличие в избушке русских гостей. Обласок подтянули на берег почти бесшумно. Паша проверил в ножнах ли нож и посоветовал Колонтайцу: «Спрячься в лесу, чтобы обласок видеть и сиди тихонько, пока я за тобой не вернусь». Так сказал и в темноте как растворился.

Холодало. С прибрежных осин и тальников падал лист и шуршал по лесной подстилке. В это время осени по лесу бесшумно ходить сложно: лист шуршит. Загадка, как по нему может ходить Паша. Вообще, он, как прирожденный охотник, умеет многое. И лист ему не помеха. Из-за листопада осенью на реке сетями не ловят — их плотно забивает листьями. А Паша умудрился наловить карасей на озере, где течения нет. Хорошо бы ухи свежей, а потом растянуться на топчане в теплой избушке. Однако избушка занята и что там за люди — неизвестно. Как поведут себя незнакомцы тоже предсказать трудно: в тайге всякий народ шатается. Ухо надо востро держать.

Однако, как ни навострял Антон уши на посторонние таежным шумам звуки, а подход Паши все-таки прослушал. Он явился как тень и условленно крякнул два раза. Когда Антон показался, друг сокрушенно зашептал ему: «Плохо дело. Бандиты, однако. Два. Совсем пьяные, кричат и между собой не ладят. А у меня лабаз распотрошили, все снасти раскидали, одежду и ружье взяли, с патронами. Сухари на дождь выкинули. Конец нам теперь: подохнем зимой с голоду и от мороза. Что делать будем?»

По складу характера, Антон относился к числу людей словно специально созданных для критических ситуаций. Обычно мягкий, перед лицом опасности он внутренне напрягался, так же неразличимо внешне, как невидимо напрягается боевая пружина в винтовке, готовая немедленно ударить по бойку в нужный момент. Иногда горячий, временами вспыльчивый, Колонтаец вдруг приобретал расчетливость, неторопливость и математическую точность в поступках. Эта, воспитанная детдомом, ремеслухой и отшлифованная армией способность не раз его выручала в труднейших переплетах, коими так богат социалистический быт. И сейчас, перед лицом внезапной угрозы, он привычно собрался. «Воровать нельзя, — назидательно напомнил он Москвичу. — А тебя опять обокрасть пытаются. Пойдем поглядим, что это за люди. Собаки с ними нет?» — «Была, но не видать, — отвечал Паша. — Да ты не бойся — лайки не кусаются».

Избушка оказалась полуземлянкой, заглубленной в землю метра на полтора. Сверху над углублением возвышалась четырехскатная пирамидальная крыша из плотно подогнанных бревен, покрытых по бересте мхом и дерном. Из жестяной трубы пробивался энергичный дымок и расстилался между деревьями — к непогоде. Изнутри слышались голоса. В одном из скатов крыши светилось небольшое окошко, а с противоположной стороны просматривалась дверь, размерами не больше люка подводной лодки: одновременно двоим не выскочить. У берега обнаружилась крепко привязанная «Казанка», а на берегу по пути к ней — разбросанные вещи и снаряжение, устанавливать истинную принадлежность которых, незваным гостям или Паше, в кромешной тьме не следовало и пытаться. В лодке возвышалась солидная горка из глухарей. «Штук двадцать, однако, добыли, — определил на глаз Паша. — Надо бы с них перо снять, да выпотрошить, а то прокиснут, однако». — «Других набьют на обратной дороге, — успокоил его Антон. — Ты лучше о себе думай». — «Я о своих угодьях и думаю, — не согласился Паша. — Копалухи в лесу не бесконечны. Если их всех повыбьют — что мне останется, что я тогда есть буду?»

Через не мытое со времен сотворения, если не мира, то избушки, оконное стекло, можно было рассмотреть тесное пространство и в нем узкие нары, покрытые лосиной шкурой, крошечную железную печку, столик, размером чуть больше шахматной доски и ружья, в углу у выхода. Печка гудела от огня, на ней шипел огромный чайник, столик плотно заняли недопитая бутылка и ее спутницы — кружки, а на тесных нарах, по-домашнему — без носков, разместились те самые охотники, которых Антон и Паша видели накануне. По их громкому тону и оживленной жестикуляции, Колонтаец догадался, что за истекший вечер бутылка опорожнена не первая. Паша увидел для себя другое: охотников всего двое, а ружей в углу — четыре. В их числе Пашина одностволка и мелкокалиберная винтовка, отличимая от других ружей длиной ствола и кольцом на мушке. Оба ножа — на столе. Топор — снаружи у входа. Другого оружия не видать — возможно, и нет совсем. «Эти мужики из экспедиции, — определил Паша. — Я их в Сургуте видел. Работяги обычные. Но все равно, обнаруживать нам тебя нельзя, раз ты в бегах. Однако, не сидеть же нам на холоде у порога своей же избушки, раз внутри нам места нет. А чужие мои муку и соль из лабаза под дождь выбросили, мой чай и сахар пьют, мое ружье себе взяли. Сердиться я начинаю», — сообщил он Колонтайцу.

Уговорить пьяных покинуть нагретое помещение и разместиться под дождем — дело бесполезное и небезопасное. Не исключено, что они захотят в избушке надолго обосноваться и кто им тогда помешает? Аргументы в количестве четырех стволов на их стороне. Получалось, что нет иного выхода, как насильно и окончательно разоружать и выпроваживать непрошенных.

«Будем обезвреживать, — жестким, не допускающим возражений тоном, приказал Миронов. — Выманим наружу и свяжем, а потом примем решение, что с ними делать». — «А чем свяжем?» — согласился с планом Антона Москвич. «Проще всего — палкой, — загадочно пообещал Колонтаец. — Я этому еще в детдоме научился. Делай, как я скажу». И скользнул в темноту, чтобы неслышно вырезать подходящие батожки.

Я полагаю, что браконьеры беспечно расположившиеся в чужой избушке были отчаянными ребятами, которым и в поселке, и в тайге сам черт не брат. Тропу им не переходи — пожалеть себя не успеешь. Но и наши знакомые Москвич с Колонтайцем подобрались один к другому — оба мужики не слабые и не промах. Такие не сдадутся и в сторонку не отойдут. Да и отступать им некуда: позади побег, а впереди суровая зимовка в тайге. Лучше другим отойти с их дороги — сметут, только кости сбрякают.

Когда Миронов и Няшин снова появились у избушки, в руках у каждого было по длинной и крепкой палке. «Заткни им выхлоп!» — прошептал Паше Колонтаец. Сейчас же Няшин пробрался к дымовой трубе, заткнул ее пучком сырого мха и сразу же вернулся ко входу в избушку, у которого уже изготовился Колонтаец. Через некоторое время в избушке послышались кашель, ругательства и дверка лаза откинулась. Из нее, в клубах дыма, вывалился первый, которого оглушили ударом дубинки и положили у входа. Тотчас в проеме показался второй, после света почти незрячий. Этого бить не стали, а не давая опомниться, повалили на землю, торопясь пропустить через рукава одежды палку, от кисти одной руки до кисти другой, чтобы она прошла за спиной. Это им удалось, как браконьер не брыкался. Теперь он представлял собою ходячий крест, которому ни сопротивляться, ни скрыться нельзя. С земли встать, и то проблема. Со вторым поступили также, пока он не успел прийти в сознание. Теперь можно было и передохнуть, проветрить избушку, поесть, а потом и разобраться с пришельцами. Ночь впереди длинная, но до утра их оставлять у себя нельзя, чтобы не запомнили лиц напавших. Хотя для вербованных из экспедиции все местные на одно лицо, но все же: «береженого — бог бережет». Пришлось обыскать задержанных. Оружия при них не нашлось, но обнаружились охотничьи билеты Тюменского общества охотников. Это успокаивало: значит, не милиция: те охотбилетов с собой не носят. В графах о регистрации оружия значились только двустволки, а винтовка не упоминалась ни в одном, ни в другом билете. Почему-то именно это обстоятельство Колонтайцу понравилось, и он, выждав, пока распятые браконьеры выдохнутся, перестанут ругаться, угрожать и вообще угомонятся, не выходя из тени, чтобы впоследствии не быть опознанным, приступил к допросу. Из допроса ему удалось установить, что задержанные в чужих промысловых угодьях, действительно — работники геологоразведочной экспедиции, взяли напрокат лодку и выехали поохотиться накануне своего полевого сезона, потому как однообразная еда из тушенки с перловкой надоела и стоит в горле таким тугим комом, что не помогает и водка. Глухарей настреляли много, потому что они сами попадались, избушку нашли по карте у начальника экспедиции, а винтовку и одностволку обнаружили в лабазе, возле избушки и до того их в глаза не видели. А если продукты и вещи из лабаза под дождь вытряхнули, то это исключительно потому, что посчитали их ничейными и брошенными. Почему же им понадобилось все вытряхивать и что они при этом искали, вразумительно объяснить не смогли, а сослались на плохое качество водки продаваемой рыбкоопом. По тому, как оба допрашиваемых дружно открещивались от винтовки, умудренный жизнью Колонтаец заподозрил, что дело с ней нечисто и «мелкашка» либо ворованная, либо замаранная преступлением. Няшин же легкомысленно предположил, что винтовку оставил кто-то другой, побывавший в избушке значительно ранее сегодняшнего инцидента и, возможно, хозяин еще объявится. Значит, винтовку следует оставить, до выяснения истинного владельца. Ружья же бродягам можно возвратить, а самих их отправить восвояси на лодке, не дожидаясь прихода утра. Колонтаец против предложения хозяина дома возражать не стал, а глухие возражения лесных бродяг во внимание не принимались, вследствие их неполной вменяемости от принятого алкоголя.