Аркадий Ваксберг – Загадка и магия Лили Брик (страница 61)
Тогда же отправятся в Лубянские пыточные казематы еще более близкие Михаил Кольцов и Всеволод Мейерхольд, которые погибнут в один и тот же день: 2 февраля 1940 года. От Бабеля будут требовать признаний, что он был «в заговорщической связке» с высшими военными чинами, прежде всего с Примаковым, — наряду с многим прочим следователей Кулешова и Серикова интересовало, какое место в этой связке отводилось и Лиле Брик. По словам Бабеля, казненного за неделю до Кольцова и Мейерхольда, Лиле не отводилось никакого, но про гибель Маяковского он сказал то, что думал на самом деле: «Самоубийство Маяковского мы (видимо, «заговорщики». —
Из далекого Фрунзе — столицы Киргизии — пришло известие об аресте Юсупа Абдрахманова: его, естественно, тоже казнят.
Несколько позже других, когда волна террора как будто пойдет на убыль, отправится все же в ГУЛАГ однажды его избежавший и уже расставшийся к тому времени с Ахматовой теоретик искусства, бывший красный комиссар Николай Пунин, некогда влюбленный в Лилю и всегда остававшийся ее другом.
Из двадцати семи человек, подписавших некролог Маяковского в «Правде», расстреляно будет одиннадцать: по тогдашним временам еще не самый худший процент…
Лилю, несомненно, ждала та же участь. Раньше об этом можно было говорить лишь на уровне версий, хотя и вполне достоверных. Теперь этому есть документальные подтверждения, притом не только приведенный выше вопрос, заданный Бабелю на Лубянке.
В апреле 1937 года был арестован правдинский журналист Абрам Аграновский, от которого домогались признаний в подготовке покушения на Сталина — ни больше ни меньше… Аграновский обвинение отвергал, и тогда, чтобы его «уличить», к делу были приобщены показания более покладистых арестованных. Они составили такой список заговорщиков-террористов, который им продиктовали лубянские следователи. В него были включены, среди многих других, «комкор Виталий Примаков с женой Лилей Брик, писатели Алексей Толстой и Илья Эренбург». К этому протоколу была приложена «справка», подписанная следователем Дзерговским: «Примаков арестован, Брик, Толстой, Эренбург проверяются». Проверка эта для всех троих окончилась благополучно, — такое исключение из правил выпало на долю немногих.
Имя Лили встречается в том же контексте и в делах других обреченных. В деле арестованного за «троцкизм и шпионаж» видного германского коммуниста-функционера Эрнста Отвальда, писателя и журналиста, друга Бертольта Брехта (он разделил трагическую судьбу тысяч западноевропейских коммунистов, искавших убежище в СССР), содержится его допрос о какой-то (мифической, разумеется) контрреволюционной организации «Фрейкор», якобы пропагандировавшей троцкизм и занимавшейся диверсионно-террористической деятельностью на территории Советского Союза. Перечисляя наиболее видных членов этой «организации», следователь, пользуясь «материалами, которыми мы располагаем» (то есть инструкциями, полученными от начальства), требовал, чтобы Отвальд подробно рассказал о «связях с Примаковым и его женой Брик».
Допрос этот велся в июле 1941 года — значит, по крайней мере пять лет (на самом деле, разумеется, больше) над Лилей висел отнюдь не картонный дамоклов меч.
С учетом реальной обстановки и условий, существовавших тогда в стране, с учетом документальных данных, содержащихся в архивных документах, можно с уверенностью сказать, что Лиля была обречена еще в тридцать шестом, может быть, в тридцать седьмом. Но резолюция Сталина на ее письме служила охранной грамотой. Близкая подруга Лили Рита Райт, а вслед за ней историк Рой Медведев утверждают, опираясь на слухи, будто бы Сталин, просматривая очередной список подлежащих аресту, вычеркнул из него имя Лили Брик со словами: «Не будем трогать жену Маяковского».
Такие списки Сталин обычно просматривал в одиночестве, никак не комментируя свои пометки: ни в каких объяснениях перед чекистскими лакеями и вообще перед кем бы то ни было, почему он казнит одного и милует другого, Сталин вообще не нуждался. Так что эта его, несомненно апокрифическая, реплика относится, скорее всего, к многочисленным легендам, создававшимся вокруг него в обстановке тотальной секретности и создания культа «советского божества», которое руководствуется некими высшими соображениями, недоступными простым смертным.
Но то, что сталинская резолюция тридцать пятого года, где трижды упомянуто ее имя, оградила Лилю от самого худшего, — в этом вряд ли приходится сомневаться. Она же автоматически спасла и Осипа: ему — с его прошлым — вообще ничего не светило, кроме слепящих лубянских прожекторов в камерах пыток.
Недалек от истины, сколь бы ни была она парадоксальной, один из биографов Маяковского (почему-то страстно его невзлюбивший), Юрий Карабчиевский: «Брики уцелели только благодаря его славе, он же сам уцелел только благодаря своей смерти». И действительно: легко представить себе, каким был бы конец Маяковского в тридцать седьмом, не пусти он пулю в себя за семь лет до этого.
Наверно, наивно-восторженная в ту пору Лиля счастливо полагала, что уж ему-то такой конец не грозил. Но, даже и оставшись живым, он безусловно не стал бы «лучшим, талантливейшим». Да и самые верные, самые преданные и те не избежали пули в затылок. Имя Маяковского продолжало охранять его музу и наследницу. Лиля вместе с Катаняном делали все, чтобы утверждать в сознании и читателей, и властителей образ Маяковского — певца революции. «Партии и правительству», а значит читателям, навязывался — по причинам, вполне понятным, — не тот Маяковский, который пришел в отчаяние, с большим опозданием осознав, какому дьяволу он продал свой великий талант, а тот, который, оказывается, придавал поэтическую форму — чему бы, вы думали? «Сталинским лозунгам» (этому была посвящена одна из статей В. А. Катаняна)! Реальный Маяковский, со всей его трагической судьбой поэта и человека, старательно превращался в лозунговый, набивший оскомину, миф. Но только в таком неприглядном виде он и мог быть «лучшим, талантливейшим», признанным и издаваемым — со всеми последствиями, не только денежными, которые вытекали из этого.
Лиля обладала бесценным качеством: она не ломалась под ударами судьбы, а быстро воспринимала существующую реальность как неизбежность и начинала жить заново — с нею в ладу. Из переписки сестер мы узнаем, что к ней снова вернулась потребность в удобной, элегантной, красивой одежде — жизнь продолжается, и это важнее всего! «Шубка у тебя по последней моде», — удовлетворенно констатирует Эльза, получив от Лили рисунок шубки, в письме от 26 января 1938 года. «Страшно рада, что вещи тебе впору и к лицу» — это в ответ на Лилину благодарность за присланные подарки. И ответ — на ее же запрос: «Мальчиков никаких. <…> Ни к чему мне мальчики, и я им ни к чему». Еще в большей мере о ее убежденности в том, что гроза прошла мимо, говорит письмо Эльзе от 21 сентября 1939 года: «Тебе очень было бы трудно выслать нам посылку со всякой всячиной? <…> Если не трудно, я пришлю тебе список всего, что мне нужно». Кризис миновал, душа воспряла…
Физическое выживание вовсе не означало, однако, что гроза действительно прошла мимо, и уж тем более не означало, что высоты, на которые Лиля взлетела после сталинской резолюции, для нее сохранились. Совсем наоборот. Вознесение было призрачным и уж во всяком случае кратковременным. Ее отставили от подготовки издания сочинений Маяковского, а освободившееся место поспешила занять Людмила, которая стала теперь главным экспертом по творчеству брата и заседала во всех комиссиях, занимавшихся изданием его книг или книг о нем.
С тех пор конфронтация двух женщин, которые боролись за право распоряжаться наследием Маяковского, станет все более и более острой, а силы, объединившиеся вокруг Людмилы, посвятят всю свою жизнь низвержению Лили. Попытки оттеснить ее от Маяковского, дискредитировать, представить злым гением и виновницей его смерти начались уже тогда. Сам Маяковский, его стихи и пьесы их нисколько не интересовали. Имя поэта служило средством для достижения совсем иных целей, которые они обнажат лишь через четверть века.
Остаться в одиночестве Лиля не могла. Осип часто уходил к Жене, жившей неподалеку (хотя и всегда возвращался на ночь), и, если бы Катанян не переехал в Спасопесковский, она снова потянулась бы к бутылке. А возможно, и наложила бы на себя руки. Фактически отставленная от главного дела жизни, Лиля вспомнила о своей первой профессии и неожиданно обратилась к скульптуре. Хранящийся и поныне в музее Маяковского ее скульптурный портрет поэта, как и портреты других членов семьи, свидетельствовали о том, что к ней начали возвращаться и творческая активность, и стремление не поддаваться ударам судьбы.
Удары сыпались один за другим. В октябре 1938 года по инициативе давнего недруга Маяковского Александра Фадеева, любимца Сталина, возглавившего Союз писателей, была утверждена новая редколлегия собрания сочинений в Гослитиздате. Лили там, естественно, не оказалось — ее место кроме вездесущей Людмилы занял литературовед Виктор Перцов, которого сам поэт презирал, называя «навазелининным помощником присяжного поверенного».