Аркадий Ваксберг – Загадка и магия Лили Брик (страница 59)
Еще несколько месяцев «запирательств», и лубянские мастера могли рапортовать о победе: 14 мая 1937 года Примаков начал признаваться во всем. То есть подписывать абсолютно все, что вкладывали в его уста истязатели. Разумеется, он состоял в руководстве военного заговора, разумеется, организатором готовившегося переворота был Тухачевский, разумеется, среди заговорщиков, как того и хотелось авторам сочиненного на Лубянке сценария, были Иона Якир, Иероним Уборевич и еще много других. И тем более разумеется — все нити вели лично к Льву Троцкому. Возникни у палачей такая необходимость, Примаков признался бы, что зарезал своих детей и поужинал ими… В начале июня участников заговора, по показаниям Примакова, насчитывалось уже более сорока человек. Дожившие до оттепели двое его истязателей — Владимир Бударев и Алексей Авсее-вич — рассказали (первый в 1955 году, второй в 1962-м), что ни один из так называемых заговорщиков не подвергался столь жестоким пыткам, как Примаков.
11 июня, в 23 часа 35 минут, на фальсифицированном суде Примаков и все остальные «главные заговорщики» были приговорены к расстрелу, и уже через час его не стало. Казнь свершилась в присутствии судьи Василия Ульриха и прокурора Андрея Вышинского. Сталин потребовал от членов так называемого Специального Судебного Присутствия, пред которым предстали «заговорщики», письменно ему доложить, как они вели себя на скамье подсудимых. Один из судей, командарм Иван Белов (тоже расстрелянный годом позже) докладывал: «Примаков выглядел сильно похудевшим, показывал глухоту, которой раньше у него не было. Держался на ногах вполне уверенно». Другой член суда, маршал Семен Буденный тоже представил свой доклад: «Примаков держался на суде с точки зрения мужества, пожалуй, лучше всех <…> Очень упорно отрицал, что он руководил террористической группой против Ворошилова <…>».
Эти свидетельства можно дополнить воспоминаниями бывшего заместителя министра государственной безопасности Селивановского, представленными в ЦК КПСС в декабре 1962 года, когда полным ходом шла реабилитация жертв «культа личности»: «Зверские, жестокие методы допроса сломили Примакова. <…> Ему приписали то, чего он не говорил даже под пытками. <…> Примаков был сломлен длительным содержанием в одиночной камере, скудным тюремным питанием. Его одели в поношенное хлопчатобумажное красноармейское обмундирование, вместо сапог дали лапти, не стригли и не брили…»
О пытках в лубянских застенках просвещенный западный мир знать, конечно, не мог. Он даже не знал ничего о конкретной судьбе вдруг куда-то пропавшего человека. Но Эльза-то хорошо знала про то, что неведомо было другим. Да что там Эльза — москвичи, которые были в самом центре событий, — даже они гнали от себя тревожные мысли. Жена Уборевича Нина участвовала в подготовке советского павильона на Всемирной выставке в Париже, — никакой «внутренний голос» не подсказывал ей, что вот-вот судьба Примакова постигнет и ее мужа. Через Лилю она просила у Эльзы совета, какое меню составить для выставочного советского ресторана. По этой части Эльза была безусловной докой: «Из закусок, — писала она Лиле для передачи Нине Владимировне Уборевич, — лучше всего икра и копченая рыба — лососина, семга и прочая… Шашлыки. Жареные цыплята на вертеле.
Забота о шашлыках и цыплятах, которые будут уплетать другие в теперь уже недоступном Париже, отвлекали от ежедневного ожидания фатального конца. То ли
Родные и близкие ничего не знали обычно ни о дате гибели «врагов народа», ни даже о самом факте их расстрела. Им сообщали условную, придуманную, разумеется, Сталиным, формулировку приговора: десять лет лагерей без права переписки. Но про расстрел Примакова и его «подельников» из газет и по радио узнал весь мир. «Вчера вечером, — писала Эльза сестре 12 июня 1937 года; цитата в обратном переводе с французского, — прочитала в газете про страшную новость. Если тебе нужно помочь, я приеду». При всем желании ничем помочь Эльза ей не могла.
Лиля слегла с тяжелым сердечным приступом. Свыше сорока лет спустя она призналась Жану Марсенаку, опубликовавшему ее рассказ в «Юманите»: «Я не могу простить самой себе, что были моменты, когда я готова была поверить в виновность Примакова». Она сочла, что заговор, вероятно, все-таки был, а мучило Лилю больше всего лишь то, что Примаков это скрыл от нее. Как бы она поступила, если бы заговор действительно был и если бы он раскрыл перед ней эту страшную тайну? Вряд ли она могла бы доверить кому-либо, кроме себя, ответ на этот вопрос.
Сразу же после ареста Примакова или уже после того, как газеты объявили о трагическом финале, Лиля с минуты на минуту ждала того, что происходило со всеми женами «врагов народа». Закон об обязательной высылке «чсир» («членов семьи изменников родины») действовал непреложно, тем более таких чсир’ов, которые входили в домашний круг главных военных заговорщиков. Лили это не коснулось, и не только потому, что она с Примаковым формально не была под загсовым венцом. Сталин держал ее за жену Маяковского, а не Примакова.
Тем не менее Лиля приступила к чистке своего архива, стремясь избавиться от всего, что могло бы послужить уликой против нее. Что могло, что не могло — этого в точности не знал никто: если бы захотели, Лубянские мастера могли бы извлечь эти самые улики из чего угодно. Но так тогда поступали все, боясь сохранить у себя книги «врагов народа», номера газет и журналов, где упомянуты их имена, фотографии, на которых они запечатлены, пусть и в группе с другими, письма, где дается любая — неважно какая — оценка событий, происходивших в стране: ночами дымились печи в старых домах, а в новых роль печей играли большие эмалированные тазы, — гарь и дым уходили через раскрытые настежь окна…
Лилин архив неизбежно содержал множество всякой крамолы, ибо жизнь проходила в гуще литературных борений, при участии многих из тех, чьи имена стали запретными. Лиля уничтожила все, что могла, — потеря для истории невозвратимая. И однако же все письма, телеграммы, открытки, которые связаны с именем Маяковского, прежде всего ее — к нему и его — к ней, весь этот огромный, бесценный массив документов остался (так она уверяла впоследствии) нетронутым. На него она посягнуть не могла, хотя во многих материалах то и дело встречались имена врагов, эмигрантов, предателей — каждый мог ей стоить лагеря, а то и жизни.
Но самая большая потеря — частично уничтоженный, частично исправленный ею дневник. От всего, что было после 1932 года, то есть с момента отъезда в Германию вместе с Примаковым, в дневнике не осталось ни единой страницы: на тридцать втором он обрывается. А многие более ранние записи переписаны заново, так что их подлинность, без тщательной проверки и сопоставлений с другими источниками, не может считаться заведомо достоверной. Имя Примакова вообще исчезло, другие имена тоже, полностью или частично, как и пассажи, посвященные самым острым событиям, к которым Брики и Маяковский были причастны. Теперь этот документ если и может считаться историческим, то лишь как памятник страха и ужаса, охвативших тогда страну.
ПОД КОЛПАКОМ ЛУБЯНКИ
Те, кто видел Лилю в последние месяцы, отмечали несвойственные ей раньше спокойствие и доброжелательность. «Почти откровенно стареющая, полнеющая женщина» (такой ее запомнила одна из посетительниц ленинградской квартиры) казалась нашедшей, наконец, тихую пристань, где можно укрыться от повседневных житейских бурь и вместе с тем, не чувствуя ни забот, ни опасности, заниматься любимым делом. Любимым было все, что связано с Маяковским: издание его произведений, создание музея в гендриковской квартире, выпуск книг о нем, участие в вечерах, ему посвященных.
Теперь все рухнуло — предстояло начать жизнь с пуля. Но, перечеркнув прошлое, жить она бы уже не могла. Спасение от охватившего ее безумия Лиля попыталась найти в алкоголе — средство давнее и испытанное, в котором раньше у нее не было ни нужды, ни потребности.
Скорее всего, этот омут быстро ее засосал бы, по друзья поспешили ей бросить спасательный круг. Точнее, не друзья, а один из друзей, державшийся до сих пор на почтительном отдалении и всегда чувствовавший себя «младшим из равных». Василий Абгарович Катанян, поэт, журналист, литературовед, который был моложе Лили на одиннадцать лет, познакомился с Маяковским и Бриками еще в 1923 году, приехав в Москву из Тифлиса, чтобы подготовить издание стихов Маяковского в переводе на грузинский и на армянский. Через три года Маяковский побывал в Тифлисе, где сблизился с Катаняном и его женой Галиной, поэтессой, журналисткой, артисткой: оба они были в самом центре бурной литературно-художественной жизни Тифлиса и очень популярными в городе людьми.