Аркадий Ваксберг – Поединок столетия (страница 4)
— A-а!.. — громко сказал он. — Давненько, давненько не виделись… Вы позволите?..
Он рукой показал на свободное место за их столиком. И подсел к ним.
Ни Попов, ни Танев не знали немецкого языка, поэтому волей-неволей Гедигеру приходилось говорить с ними на болгарском. Конечно, теперь это стало совсем опасно, но делать было нечего, тем более что в этом зале уже не раз слыхали из уст Гедигера болгарскую речь, когда он встречался с Поповым и другими болгарами. Официант Гельмер, который их обычно обслуживал, этот угодливо улыбающийся расторопный малый, стараясь польстить Гедигеру, не раз говорил, что ему очень нравится русский язык. Спутал, бедняга, болгарский с русским. Да и мудрено ли, если эти языки так близки, что их зовут родными братьями.
Гедигер, конечно, не разубеждал Гельмера. Тем более что при случае он мог бы заговорить и по-русски.
Гельмер и сейчас был на своем посту — возле стойки бара. Только на этот раз он не улыбнулся подобострастно, как бывало в прошлом, не бросился к старому клиенту с меню в руке и салфеткой под мышкой, а лишь надменно поклонился и тут же исчез.
Еще не успели Гедигер и Попов обменяться новостями, а Танев — рассказать о своих приключениях по дороге в Берлин, как дверь распахнулась и вошли несколько молодых людей со свастикой на нарукавных повязках. Официант Гельмер показал им столик, где сидели Гедигер и его товарищи.
— Ваши документы!..
Снова (который уже раз за эти дни!) пришлось Гедигеру предъявить швейцарский паспорт. У Попова был паспорт болгарский, подлинный, у Танева — никакого.
— Всем троим придется последовать в полицию, — холодно сказал один из фашистов, видимо старший.
— Как вам будет угодно, — ответил Гедигер, вставая.
Ну что ж, правде надо смотреть в глаза: едва ли на этот раз все легко обойдется. Он понял: вот сейчас, в этот момент, завершилась одна страница его жизни и открылась другая. Что ждет их, трех чужеземцев, захваченных фашистами в обезумевшем Берлине? По закону они виновны только в одном — в том, что жили здесь нелегально. Но кто теперь придает значение законам? «Мой закон — это сила», — хвастливо заявил Гитлер. Сила кулака… Да, она на его стороне. Но есть ведь еще и сила духа!
…Когда их выводили, он услышал за спиной чей-то вопрос:
— За что взяли? Кого?..
И голос Гельмера;
— Русские агенты… Заговорщики…
КТО ТАКОЙ ГЕДИГЕР?
Стиснутый в автомобиле между двумя фашистами, Гедигер старался подготовиться к первому допросу. Собственно, он к нему был готов всегда, в любую минуту, и все же теперь, когда этот допрос стал вполне конкретной, сегодняшней реальностью, надо было срочно мобилизовать себя и представить, не преуменьшая и не преувеличивая, истинные масштабы надвигающейся беды.
Что им уже известно? Как только начнется допрос, все станет ясно. Пока же ясно только одно: настаивать на своем швейцарском происхождении бессмысленно и не в его интересах. Известный коммунист и один из руководителей Коминтерна находится под защитой международного пролетариата. Несуществующего швейцарского писателя могут защитить только призраки.
Но этого мало.
Человек, выступающий под псевдонимом, всегда в обороне, и защищает он только себя. Революционер, не скрывающий своего имени и своих убеждений, может перейти в наступление, может разоблачить провокацию, обнажить истинное лицо врага, а главное — рассказать миру правду о коммунистах.
Только бы знать, в чем его обвиняют!..
Машина с ревом летела по берлинским улицам, так изменившим привычный свой облик за последние дни. То и дело попадались разбитые витрины, выломанные двери, закопченные фасады домов, изумленно смотревшие на улицы зияюще-черными глазницами окон… На перекрестках и площадях грелись у костров толпы вооруженных гестаповцев. Багровые полотнища с черной свастикой посредине вздувались на сильном ветру, цепляясь друг за друга, свертываясь в жгуты и снова распрямляясь, — их были тысячи, они плыли над головами марширующих колонн, свисали с крыш и уличных фонарей, придавая городу зловеще траурный вид.
Гедигер невольно следил за маршрутом машины, стараясь угадать, куда его везут: в какой-нибудь местный полицейский участок или как «важную птицу» — в главное фашистское логово. Промелькнул Тиргартен… Еще несколько поворотов… Улица Фридриха Эберта… Стоп! Машина резко затормозила у восточного входа в рейхстаг.
Вестибюль был забит фашистами. От свастики — на знаменах, плакатах, галстуках и рукавах — рябило в глазах. Все это сборище расступилось, давая дорогу пленникам и их конвоирам.
Арестованных провели наверх. Запах гари еще не выветрился, от него слезились глаза. Блестящий паркет повсюду был затоптан, через разбитые, а кое-где и настежь распахнутые окна со Шпрее врывался холодный, совсем еще зимний ветер.
Там, где коридор, по которому они шли, пересекал другой, шедший вдоль южного фасада, фашист, что командовал процессией, приказал остановиться и с издевательской улыбкой посмотрел на Гедигера.
Гедигер выдержал его взгляд.
— Куда дальше? — спросил он.
— В зал Бисмарка.
— Это куда?
— Ах, вы не знаете?! — засмеялся фашист. — Уже забыли?.. — Он опять показал свои безупречно ровные и ослепительно белые зубы. — Ну, раз забыли, я вам напомню… Налево и снова налево…
На двери была прикреплена наспех сделанная табличка: «Чрезвычайная комиссия по расследованию причин пожара в рейхстаге». Что за чертовщина?! Зачем их сюда привезли?..
Толстяк, поднявшийся навстречу из-за стола, выглядел добродушным.
— Полицейский префект Берлина Брашвиц, — представился он. — С кем, простите, имею честь? С доктором Гедигером, не так ли?
Гедигер на какое-то мгновение задержал свой ответ, принимая окончательное решение. Потом твердо сказал:
— Мое настоящее имя — Георгий Димитров, Я болгарский коммунист, эмигрант, нашедший в Германии нелегальное убежище от преследований своего правительства.
— Ах вот как!.. — Брашвиц радостно потер руки. — Дело значительно упрощается…
— Какое дело? — спросил Димитров. — Почему мной занимается комиссия по расследованию поджога?
— Вам лучше это знать, господин Гедигер-Димитров, — игриво ответил Брашвиц, откинувшись в кресле. — Надеюсь, с вашей помощью вскоре все узнаем и мы…
Приказ об аресте
Наборщик и публицист Георгий Димитров (он же Рудольф Гедигер или Шаафсма), последнее время проживавший в Берлине — Штеглиц, Клингзорштрассе, 96, на квартире у Мансфельда, родившийся 18 июня 1882 г. в Радомире (Болгария), женатый, болгарский подданный, с 9 марта 1933 года находящийся под арестом в полицейской тюрьме при берлинском полицей-президиуме, подлежит препровождению в тюрьму предварительного заключения, потому что он находится под серьезным подозрением, что в Берлине в течение времени, не погашенного до настоящего момента давностным сроком, а именно 27 февраля 1933 года, совместно с каменщиком Ван дер Люббе:
а) предпринял попытку насильственным путем изменить государственное устройство Германской империи,
б) преднамеренно поджег здание рейхстага, причем совершил поджог, имея намерение с помощью такового поднять восстание,
— то есть совершил преступление, предусмотренное § 81 № 2, 82, 306 № 2, 307 № 2, 47, 73 свода уголовных законов,
— и потому, что есть основание опасаться бегства и затруднения ведения следствия.
Настоящий приказ об аресте может быть обжалован в правовом порядке.
Полицейским следственным властям
В связи с моим арестом заявляю следующее:
Я, Георгий Димитров, бывший болгарский депутат, бывший секретарь Всеобщего рабочего профессионального союза Болгарии и член Центрального Комитета Болгарской коммунистической партии с 1910 года, являюсь политическим эмигрантом с октября 1923 года, осужденным в Болгарии заочно к смертной казни. Мои политические противники угрожали мне убийством и за границей. Поэтому я не мог жить в Европе под своим настоящим именем и был вынужден проживать под другими фамилиями. К ним относится и фамилия доктора Рудольфа Гедигера, которую я носил в момент ареста.
…Я целиком посвятил себя задаче, которая для меня, как болгарского политического деятеля, является вопросом жизни: помочь, насколько мне позволяют силы, скорейшему завоеванию полной политической амнистии в Болгарии, чтобы я мог свободно вернуться после десятилетней эмиграции в свою страну и там служить моему народу согласно моим убеждениям и моему идеалу…
О поджоге рейхстага я узнал из газет, будучи в поезде, шедшем из Мюнхена в Берлин, утром 28 февраля, как и все остальные пассажиры этого поезда. Имя и фотографию «поджигателя» я впервые увидел в германских газетах после их опубликования. Его лично я никогда в своей жизни не видел и с ним не встречался. Как коммунист, как член Болгарской коммунистической партии и Коммунистического Интернационала, я принципиально против индивидуального террора, против всяких бессмысленных поджогов, потому что эти акты несовместимы с коммунистическими принципами и методами массовой работы, с экономической и политической массовой борьбой и потому, что они по самой своей сути только вредят освободительному движению пролетариата, делу коммунизма. Программы и уставы всех коммунистических партий и Коммунистического Интернационала запрещают индивидуальный террор под угрозой исключения из Коммунистической партии любого ее члена, который прибегнул бы к методам индивидуального террора… Мы коммунисты, а не анархисты. По моему глубокому убеждению, поджог рейхстага может быть лишь делом рук обезумевших людей или злейших врагов коммунизма, которые хотели этим актом создать благоприятную атмосферу для разгрома рабочего движения и Коммунистической партии Германии. Я, однако, не сумасшедший и не враг коммунизма.